Да, охраны было многовато даже для такого большого поместья, – Рихтер высказал свои подозрения, но Максимилиан только рукой махнул. Поместье почти на границе, война еще идет, дезертиры, уволившиеся наемники и просто разоренные крестьяне сбиваются в шайки и бродят по округе, – так что все можно понять. Позже, когда на территории обнаружилась пустая казарма, в которой можно разместить человек двести, а то и больше, а неподалеку – плац, пустые конюшни, такой же пустой арсенал, и чуть дальше к реке – стрельбище с пушками разных калибров, судейский завел разговор о частной армии, содержание и обучение которой на землях Империи противозаконно. «Имеет право тренировать своих людей как угодно! – отрезал Максимилиан, которого столь основательный подход дядюшки к обеспечению безопасности прямо-таки восхитил. – Поместье большое, кругом глушь: мы, может, еще и усилим охрану».
Замок тоже выглядел так, будто готовился к обороне, – но готовился так же красиво и изящно, как делалось тут все прочее. Дорожки, ведущие сквозь прекрасный, как в сказке, но весьма густой лес были перегорожены на подходе к замку узорными кованными решетками в рост человека: все, кроме одной, что вела к живописному рву с подъемным мостом. Такие же решетки перекрывали многочисленные арочные ворота, которыми был украшен (а вот украшен ли?) двор замка и разнообразные входы-выходы из него. Окна на первом этаже были закрыты не только решетками, но еще и ставнями – из благородных пород дерева, красиво вырезанными и отполированными, но даже на вид очень крепкими. Наконец, во дворе по всему периметру стояли пушки – немного, всего шесть штук, но стволы их были нацелены на подступы к замку и явно готовы от всей души угостить картечью любого, кто решится напасть. «То есть как это – зачем пушки? – недоуменно пожимал плечами начальник охраны на вопрос Рихтера. – Хозяин наш, царствие ему небесное, фейерверки очень уважал – каждый праздник огненные потехи давал, да такие, что вся округа любовалась».
Несмотря на оборонное положение замка, просторная гостевая спальня, окна которой выходили на закат (Бог весть, кто ночевал в ней раньше), была прибрана и уютна, кровать мягка, а камин давал тепло. Впрочем, после пережитых волнений молодому князю не спалось.
Максимилиан подошел к окну, отдернул тяжелые шторы и выглянул наружу. Ночь была ясной, луна висела над лесом, отражаясь в водах маленького круглого озера и превращая снег на верхушках деревьев в чистое серебро. Полюбовавшись несколько минут, юноша зажег свечу, взял найденную среди сгоревших архивов книжицу – ту самую, «Заметки майора о воспитании воинов…», открыл на произвольном месте и углубился в чтение.
«Обучать искусству войны дам, – прочел Максимилиан строки наверху страницы, – вызов, который, мне кажется, таит в себе огромные перспективы. С этой, самой первой, вряд ли возникнут проблемы физического свойства: она сильна, вынослива, хорошо стреляет. Прочему можно научить. Вопреки предубеждениям о слабости женской психики, она на редкость хладнокровна в бою, – принимая во внимание ее довольно горячий нрав, это удивительное сочетание, такой боец далеко пойдет. При этом она чуть не до слез испугалась, что ее патрон – известный гуманист – узнает о том, что до прихода сюда она убила семерых врагов. Что поделать, – это все-таки девушка, со всей ее девичьей сентиментальностью, но мне придется гонять ее так же, как гоняю молодых мужчин…»
«Господи, еще и девушки, – подумал Максимилиан. – Впрочем, времена меняются, а значит – почему бы не использовать на службе новому фемгерихту отважных и обученных искусству боя дам». В конце концов, он и раньше слыхал об искусных фехтовальщицах, которые использовали свои умения на службе (очень разнообразной – от бандитских шаек до тайных государственных поручений) и даже затевали дуэли меж собой («Раздевшись до нижних юбок, – подсказывала насмешливая память. – Обнаженные по пояс, чтобы если что – сразу насмерть»). Он прекрасно помнил, что в подростковом возрасте его сестра Адель, соревнуясь с ним в стрельбе из пистолета, неизменно выходила победительницей, а когда они дрались в детстве – в половине случаев укладывала его на обе лопатки (а чаще – на живот, носом в землю, да еще и заламывала за спину руку, заставляя просить пощады). Это истинная правда, что дамы («Слабый пол!» – опять услужливо подкинула память) могут сражаться не хуже мужчин. Как знать, не будь Адель в ее неполные восемнадцать выдана замуж за богатого выгодного кавалера, а поступи на службу в войско навроде этого, – как сложилась бы ее судьба? Может, она была бы более довольна, а не жаловалась ему в письмах на резкого и ревнивого супруга? Не выглядела в свои редкие визиты домой бледной и изможденной, не тряслась бы над здоровьем четверых детей, которыми успела обзавестись к двадцати четырем годам, не ставила бы в часовне Никольсберга тонкие свечи за упокой еще двоих? Что ж, эта компания, кто бы они ни были, была хотя бы справедлива к таким, как сестренка Адель.