Не пытайте, братья, куда ночами ходит ведьма, – ей виднее, а добрым людям в такие вещи лучше не соваться, неужто других дел нету? Вон, весна на носу, до пахоты рукой подать, а кому нынче барское поле пахать? Бывшее барское. Чьи мы теперь? Али может уже и ничьи, свои собственные?.. Да что ты несешь, кум: собственные, ага. Дай срок, сыщутся и на нас владельцы, завсегда оно так бывает…
Зденек мог пропадать под землей днями и неделями и был рад услужить «доброй матушке нашего Подебрада». Госпожа провидица много молилась и много молчала: ее зоркие глаза пытались различить впереди развилки и переплетения, возможно, – найти путь или хотя бы выход. Был ли он, этот путь? Магистр был мрачен: эти каменные стены словно давили на него. Я же… Я видела тех, к кому тянулись нити от моего сердца, тех, чьи сердца тоже помнили меня.
Не нить, а целый канат, живой, наполненный кровью, сосуд: стоит перерубить – и насмерть. На той стороне мой господин, самый дорогой мне человек, его усталое лицо и скованные руки, его свобода, что заключена внутри круга из свинцовых полос. Его взгляд слит с моим в единое целое. «Затмение не будет вечным, сестра, но его не повернуть вспять. За ним будет новое возрождение: ты же помнишь прохождение через смерть, мое и затем твое, видела, к чему оно привело. Человечьих слов как всегда слишком мало для объяснений, а потому открой сердце, моя вершительница: сквозь него пройдут и свет, и тьма, и сумеречные волны, и нестерпимый блеск солнечной короны. Прими это – и узнаешь, когда и как действовать. Ты мой ангел, бриллиант в венце Господа, и я верю в тебя сильнее, чем верят в заступничество святых».
Не нить, а полоса раскаленного железа – как в кузнице. Голос моего погибшего учителя, его глаза, отражающие огонь. «Флоранс, прекрасная Флоранс, победительница, стальной клинок, закаленный в драконьем пламени. Я жил долго и был повержен, но умер счастливым, – ведь моя последняя мысль была о тебе».
Не нить, а живая липовая ветка, набухшие к весне почки с плотно свернутыми тугими коконами листьев. Не данность, а возможность: тепло прикажет ей жить и расти, неудержимой живой силой пробивая путь хоть через землю, хоть через железо; мороз или засуха – убьют, оставляя лишь безжизненный остов. Зеленые глаза Карла, его улыбка, его медвежья стать… Язык заплетается – вина, видать, перебрал. «Ты ведь меня приворожила, да? Помнишь, тогда еще, на постоялом дворе? Хотела, небось, ему подлить, а выпил я. Ведьма моя, чертова баба… Разве ж можно было так с добрым христианином? Ты же видишь, что я готов за тебя убивать и умирать… Ты – зелье, Кветка, ты – огонь, ты – мой приворот. Не уходи, я все сделаю, только не уходи».
Любовь и смерть, две нераздельные сущности – как две стороны монеты, как два связанных спина к спине образка у меня на шее. Смерть – та, что состоялась, и та, что возможна и та, что отменена; любовь – та, что сжигает, и та, что оживляет, и та, что молчит и милосердствует. Наша память, которой нет дела до смерти, которая шепчет тысячей голосов из любой бездны: помни меня, помни, помни!
Пещера видит нас насквозь – наши души, но не наши судьбы. Ей нет дела до людских путей, будущее человечества для нее пустой звук, а Орден – суетная игра людского разума; почем ей знать, как нам быть дальше?..
***
– Какое все же странное место, – графиня Ванда, подняв факел над головой, разглядывала своды подземного храма, теряющиеся в темноте, что была словно подернута еле уловимой туманной дымкой. – Мне кажется, отсюда я могу видеть все миры сразу, но не вижу того, что именно происходит с моими людьми, и что задумали наши враги. Такое впечатление, что этому месту нет дела до людей… До большинства из них.
Огромные каменные сосульки, что росли сверху вниз из этого клубящегося марева, за прошедшие десять лет стали, казалось, еще больше. Сделались острыми, как ощеренные клыки: навстречу им, словно грозя сомкнуться, из каменного пола вырастали такие же. Каждая из них могла убить, – стоит нашему заколдованному дому лишь почувствовать угрозу себе или тем, кого признает своими. Тогда, годы назад, чувствуя угрозу моему господину, пещера пыталась убить его Утеху: сначала – настигнув водяным потоком, потом – вложив оружие в руки и ярость в мысли мирного доброго Зденка. Мне же дом под горой был родным: он не видел во мне угрозы, а видел любовь, а потому дарил мне тепло и открывал чудеса. Дом ворожил мне моего графа, навевая сладкие грезы о нем, крепкими нитями подземных жил сшивая мою душу с его душой. Наш странный дом ничего не желал знать про то, что я явилась сюда женой Карла, а мой любимый если явится – то мужем Утехи. Что жизнь развела нас навсегда, что есть моя семья и его, мои и его дети, а что-то общее для нас невозможно. Все это для пещеры было временными людскими глупостями, сроку которым – жалкие пара десятков лет.