– Странное место, опасное и прекрасное, – продолжила моя наставница. – Вовсе не удивительно, что мой сын проводил здесь столько времени: дух этого места предан ему, словно собака или верный конь, и всегда готов помогать, – впрочем, уводя его разум все дальше от мира людей. Почти то же самое можно сказать и о тебе: ты здесь желанна, поскольку ты – своя, а мы живы только пока являемся твоими гостями. Ваш дом чувствует во мне кровь своего хозяина, – а потому мне здесь тоже хорошо и спокойно, но вот Маркус… Он не принят этим местом – так же, как не была принята Консуэло, ему здесь тяжело. А я… я могу здесь видеть моего сына, – до него-то подземелью есть дело, да еще как. Могу знать, что у него на душе, – и дать знать ему, что я жива и верю в него. Готовится еще один суд, закрытый, но он будет заведомо проигрышным и ничего не даст нам...
– Я должна ехать в Прагу, госпожа, – я наконец решилась. – Собиралась уезжать еще тогда. Наутро после того самого вечера, когда вы выехали на свет моего костра. Зденек будет рад служить вам…
– Да, дочь моя, ты должна ехать, – наставница опустила руку и кивнула мне. – Только не в Прагу – в Вену. Твой муж служит при дворе и обладает всей информацией, а мы должны знать, что происходит. В Праге пока что… Спокойно. Нет нужды в твоем присутствии, если ничего не изменится. Ты съездишь и вернешься, – а уже на основании того, какие вести ты нам привезешь, мы решим, что делать дальше и куда идти. Я все понимаю, девочка, ты хочешь прямо сейчас идти ему на помощь, но так ты сделаешь только хуже.
Я опустила глаза. Нет уж, госпожа моя, я поеду в Прагу, – ничто мне не помешает. Сначала в Вену, все разузнаю, потом в Прагу. Тоже разузнаю. Увижу его жену. А может – и его самого.
***
– Я боюсь за тебя, крестница, – сказала графиня Ванда на прощание. – Не того, что ты не справишься с трудностями, – а того, что ты наломаешь дров и разрушишь свою жизнь, и не только свою. Да, и не верти головой, я говорю о твоем несчастном супруге! Я прошу тебя, моя дорогая: помни все то, что говорила мне про Карла, помни каждую минуту. Какой он славный, добрый, честный и так далее... Вспоминай эти слова всякий раз, как думаешь о нем, а тем более – как видишь его. Он друг Альберта, и тоже пытается сделать все от него зависящее, чтобы облегчить его участь. И еще – он понимает, что чувствуешь сейчас ты. Нет, твой муж не упрекнет тебя – виду не подаст и словом не обмолвится, но он боится тебя потерять, поскольку внутреннее готов услышать самую страшную для него весть: что сейчас тебе не до него, что ты никогда его не любила, что эти ужасные события расставили все по своим местам, и ты не можешь и не хочешь оставаться с ним. Этот человек, простой и чистый сердцем, смирится и все поймет, не поставит тебе это в вину, возможно – сочтет такой расклад ожидаемым и даже в чем-то справедливым, но это может его убить. Не будь с ним жестока, крестница. Не пренебрегай им, прошу тебя… Господи, как жаль, что я не смогу сейчас увидеть и благословить ваших дочерей. Но я могу благословить в дорогу тебя… Иди, моя ученица, служи с верой и постарайся вернуться. Прощай!
Я поклонилась и вздохнула. Что ж, она права: Карел виноват в произошедшем еще меньше, чем все прочие, а я… Клятва – не пустой звук, мой муж и отец моих дочерей – один из лучших людей в мире, он меня любит, да и я никогда не была к нему равнодушна, – и дело не только в дружбе и жалости.
***
Как и в прошлый раз, я прибилась к толпе просителей на одном из задних крылечек дворца – совершенно неприметная, одна из многих, просто баба с двумя детьми: Боженка сладко сопела носом у меня на руках, Магда стояла рядом, вцепившись крепкими ручками в мою юбку. Было слякотно, сугробы оседали в лужи у своего подножья, дул мокрый ветер, время от времени начинал накрапывать дождь, – но в прорехи облаков уже вовсю светило яркое солнце. За нашими бедами мы и не заметили, как зима повернула к весне.