Я вздрогнула от запоздалого страха. Вот об этом я как-то и не думала: ведь если поместье Его светлости будет конфисковано, то очень многие тайны наружу выйдут, а тогда и пленнику нашему несдобровать. Спасибо, Господи, отвел беду. Да и тебе, Карел, спасибо.
– А вот графское наследство, – то в казну добыть можно, и даже без особых трудностей, – Карел вроде как и не заметил моего испуга. – Что там спору-то – синьора да монахи какие-то. Я так думаю, синьора уж знает, что Дома у нас больше нет, надо другой искать. Может, надумает в права наследные все ж вступить и графское поместье новым Домом сделать, – я б на ее месте так и поступил, да и ты тоже, верно? Да только не дадут ей – пригрозят, чтоб и думать не смела, а то и пошлют человека, чтоб припугнул как следует… Это и не сложно будет: она ж, надо думать, и так сама не своя с тех пор, как ее муж в тюрьме оказался, даже, сказывают, голос с горя потеряла. Много ль надо женщине, что одна в такой беде осталась?.. Милая… – Карел вдруг осекся на полуслове и с жалостью посмотрел на меня.
Видимо, сложил в голове одно с одним и понял, что моя беда сейчас мало отличается от беды прекрасной синьоры. Да только смотрел он на меня не со злостью и не с ревностью, как я боялась и ожидала, – с жалостью и сочувствием, и глаза его опять показались мне зеленой бездной – нашим родным лесом, как он виден с высоты полета птицы или ангела.
С минуту мы просто молча смотрели друг на друга. Мне, как всегда, было жаль его, бедолагу. А Карлу… теперь ему было жаль меня. Не как обычно – себя и своей уходящей в пустоту любви. Меня. Ох, Карел… Мое сердце просто зашлось от нежности, к глазам подступили слезы.
– Чего глядишь, – прошептала я. – Глазами пива не выпьешь…
– Кветушка… – Карел поднялся с места и сделал шаг ко мне. – Радость моя.
Я обняла его, не отрывая взгляда от его глаз. Продолжая парить над родным лесом, прикасаясь пальцами к гладкой прохладе листьев и острой шероховатости хвои. Чувствуя губами росу с купальских трав на предутренних полянах. Принимая и привораживая.
***
– Ты завтра уже уедешь? – Карел тихонько провел пальцами по моему плечу.
– На денек еще задержусь, – ответила я. – Надо… пройтись тут, разузнать.
– Хорошо. Я так по тебе соскучился, родная… Когда-то еще увидимся.
– Как знать, муженек…
Он обнял меня так нежно, словно я была из стекла. Огромный и сильный, тот, что звал меня ведьмой и зельем, и огнем, и чертовой бабой, что восхищался мной и сиял белозубой улыбкой, или наоборот – вспоминал свои потери или свою ревность, и мог стиснуть так, что у меня хрустели кости… Теперь он жалел меня, жалел и оберегал.
Мы были на самом краешке судьбы – две родные друг другу души, связанные бедой и нежностью, мы забирали себе последние отблески умирающего солнца, – не пропадать же им во тьме? – и пытались сделать из этих крупинок света нечто большее, чем они были. Может, дерево, что раскинет над нами ветви, может, дом, где всем будет хорошо и спокойно. А может – сына.
***
Через день мы с дочками сидели в почтовой карете, отправляющейся в Прагу. Час назад, на самом раннем рассвете, я простилась с Карлом на станции у крепостного вала, огораживающего предместья: мы прилично, по-супружески, обнялись, Карел расцеловал дочек, перекрестил нас на дорожку и отбыл на службу.
Карета тряслась на обледенелых ухабах, в ней было тепло и душно, глаза упорно слипались. Еще бы, не спать две ночи кряду.
Глава 7. Я И ОНА
Дом, где остановилась в Праге синьора Порпорина, я нашла довольно быстро. Стукнулась в дверь, мне отперла горничная – девушка в скромном платье, фартуке и чепце пропустила меня внутрь и только потом поклонилась, глядя на меня восторженными глазами. «Катрин ваша, из орденской гвардии, – говорила тогда Утеха. – Ты для нее живая легенда». Что ж, выходит, что так и есть.
Маленькая просто обставленная прихожая вела к лестнице наверх, а оттуда, из комнат, доносились довольно громкие голоса. Точнее, один из голосов – женский – звучал приглушенно. Не зря мне говорили, что его обладательница лишилась речи, когда ее муж попал в тюрьму: до сих пор, видать, в полную силу сказать не может. Зато второй, мужской, гремел почище грозы на родном языке нашей красавицы: видимо, потому и не стеснялся, что вроде как никому вокруг непонятно. Языкам меня учили не то чтоб очень усиленно, но хоть с пятое на десятое, а что-то я понимала.