Когда Порпорина, опираясь на руку своего отца и учителя, вышла, наконец, наружу, на ней лица не было. Да я уж и сама знала, что ничего хорошего… Папаша ее наконец сменил гнев на милость – что-то ласково говорил ей, гладил по руке. Толку-то: она еле держалась, чтобы не разрыдаться.
На выходе ее, как и в прошлый раз, окружили какие-то господа с охапками цветов и выражением искреннего сочувствия. Давешний красавец с записной книжкой тоже был здесь: что-то спросил, что-то записал, ободряюще кивнул, затем представил ей еще одного господина, пожилого и полного. Этот рассыпался в любезностях, что-то долго спрашивал, она что-то отвечала, затем поцеловал певунье руку и любезно раскланялся с ее отцом.
***
– Все то же самое, – говорила она мне в доме, наконец, отплакавшись. – Мошенничество, попытка присвоения чужого имущества. Чернокнижие тоже оставили, – трое свидетелей подтвердили, что он занимался магией. Странно, если бы таких не нашлось: чародей Трисмегист странствовал по всей Европе, выполняя частные заказы. Учитель сказал, что знает моего мужа. Подтвердил его «настоящую фамилию» Ливерани, сказал, что он итальянский врач. А что до сходства с покойным графом Рудольштадтом, – ну какой из него граф, о чем вы? Решался вопрос о переводе Альберта в монастырскую тюрьму, был представитель от иезуитов. Но решили оставить все как есть, поскольку мошенничество – основная статья, а магия – так, довеском, хотя и за магию решено «усилить строгость содержания под стражей». Знать бы, как именно… Господи, сестра моя, я….
В дверь комнаты постучали, затем открыли, не дожидаясь ответа.
– Ну что я тебе говорил, дорогая? – самодовольно улыбаясь, произнес отец синьоры (меня он словно не замечал). – Твоя слава бежит впереди тебя! Подумать только, тебя пригласили выступать – да, в здешнем захудалом театришке у фруктового рынка, на третьих ролях, почти без реплик, пока не восстановится голос, – но это все же полноценный, хоть и недолгосрочный контракт. Этот Моллинари* не дурак и совершенно правильно рассчитывает на несколько аншлагов в самом начале. Еще бы, сама Порпорина, не кто-нибудь, – могли ли здешние обыватели рассчитывать, что звезда твоей величины снизойдет до выступлений здесь! Газетчик тоже умный малый, сделает тебе рекламу, да еще с упором на трагическую историю, – обыватели такое любят... Сказал бы я еще раз все, что думаю о твоей трагической истории, – ну да ладно, все было сказано еще вчера. Быстрее восстанавливай голос, дочь моя! Если эта чертова Прага станет местом, где возродится такой феникс, как ты, то… Черт, да я сам переберусь сюда и сделаю из этого захолустья приличное культурное место! Однако, мне сегодня уезжать, премьера «Давида»** уже завтра… Боже, дочь моя, как же мне тебя не хватает на сцене! Эта самодовольная дура Корилла просто не вытягивает всего того, что я задумал – ни голосом, ни душой. Да тысяча дьяволов, она неплохо поет, но весь ее секрет – красиво и грамотно обнажиться: думаю, половине публики вообще нет особого дела до издаваемых ею звуков, а в паузах я так и слышу, как мужчины в зале нервно сглатывают слюни. Об этом ли я думал, о Господи! Словом, я жду твоего возвращения, моя дорогая! Надеюсь, твоя колдунья все же расколдует твой уникальный голос!
С этими словами старик шагнул к своей приемной дочери, крепко обнял ее, а затем удалился. Через пару часов он отбыл на почтовую станцию, а на следующее утро было время отбывать и мне.
***
«Еще денек, – сказала я себе, удивляясь собственной наглости: в конце концов, это самоуправство было нарушением приказа магистра и госпожи провидицы. – Денек же, не неделя. Вдруг еще чего разузнаю. Да и нам, вершителям, испокон веку никто не указ…» «То-то они всех предали и к врагу переметнулись – эти, которым никто не указ», – отвечал чертик в моей голове.