Так ничего и не решив, я снова скинула недовольную Магдичку на Катрин и стукнулась в покои прелестной синьоры. Моей подруги, названной сестры и счастливой соперницы. Моего, черт побери, задания: господин мой и тогда еще, перед войной, позабыл его отменить, и сейчас, в моем видении, велел быть опорой тем, кому был опорой он сам. Видишь, свет мой, все по воле твоей: я нынче опора и твоей жене, и твоему брату, и другому брату, и матери, – как и ты всегда был опорой моему духу, силой, что помогала идти вперед, верой, свободой и крыльями…
Не дождавшись ответа, я распахнула дверь, – чем я хуже папаши нашей синьоры? Что делала его Утеха в этот миг? Разумеется, молилась: умела она это, да и молитвы ее на моей памяти всегда доходили куда надо и выручали из беды. На сей раз без голоса, – плохо у нее нынче было с этим.
– Помолись со мною, сестра, – певунья обернулась ко мне и уставилась прямо в душу своими печальными глазищами. – Тьма закрыла солнце, и зло творится во имя правосудия…
– И освобождение в оковах… – ни с того ни с сего ответила я словами Зденка.
И тогда она поднялась с колен, бросилась ко мне, обхватила руками… Что ж, вдвоем и тужить – полгоря.
***
– На-ка выпей, – авось полегчает. Вдруг и голос прорежется.
За истекший час мы с Утехой о чем только не переговорили. О наступивших темных временах, бунте, о смерти Его светлости, о том, что двое из трех «столпов, держащих на себе Орден» живы-здоровы и скрываются. О ее детях, по которым она тосковала до невозможности. О том, следует ли идти на риск, пытаясь вступить в наследство на имение графов Рудольштадтских: в конце концов, отказалась она от него только на словах, а вдовой безвременно усопшего графа Альберта ее признавали совершенно официально, – уж кем бы ни считать заключенного в тюрьме дорогого нам «самозванца». Сошлись на том, что пробовать стоит, хоть и страшно: более того, отступление будет выглядеть еще подозрительнее, чем такая попытка. Что сейчас ей надо копить силы и восстанавливать голос: ее пение – это ее влияние.
– Голос… – она тяжело вздохнула, отодвигая бокал. – Бог с ним совсем, с этим голосом, он принес мне в жизни одни несчастья.
– Сдурела, Утеха? – огрызнулась я. – Несчастье тоже. А вот кабы он тебя не услышал и вовсе не заметил…
– И пусть бы не заметил, пусть! – запальчиво ответила она. – Заметил бы тогда тебя, а уж ты бы не дала ему пропасть…
– Я-то?! – я аж присвистнула. – Он со мною, чтоб ты знала, трижды пропал, и все три раза – насмерть. Рассказать тебе про мир на другой ветке? А про лес возле Торгау и всадника на белом коне? Может и расскажу… Ты пей давай, пей. Иначе не поверишь…
– Да погоди ты! – перебила она. – Альберт говорил: ты настоящая героиня, при Торгау была просто мясорубка, а ты с младенцем на руках смогла отбиться чуть не от взвода гренадер…
– А он не говорил, что кабы я от мужа не бегала, то и не пришлось бы никому лезть в эту мясорубку?!
– Он говорил, что между тобой и твоим мужем теперь мир и добро, – она смотрела тепло и явно верила в то, о чем говорит. – Что Карл прошел все испытания, и ты его простила. Что у вас чудесная дочь, которая взяла черты лица у Карла и нрав у тебя. Теперь у тебя две дочери, и я сама вижу… Такие дети бывают только от большой любви.
– Это Магда-то чудесная?! – возмутилась я. – Да я с ней чуть не оглохла…
– Ты понимаешь, какое это счастье, сестра, – когда твои дети с тобой рядом? Дети и муж… Господи, вот мы все теперь порознь, – знать бы, надолго ли… Я тебя очень прошу, дорогая: раз вы с Карлом помирились, то и будьте вместе. Жизнь так любит разлучать, что грех искать разлуки самой…
– Хах, ну вот так и помирились, – усмехнулась я. – Вот они, наши два перемирия, куда их теперь девать? Эту вот после Торгау… намирили, а другую, чудесную-то, что отца твоего лупить пыталась, – ту после Максена… Да останусь я с Карлом, не боись! Хороший он мужик, да и вообще жалею я его…
– Может, все же любишь? – она смотрела с надеждой.
– Говорю ж – жалею, – отрезала я. – Кому-то и этого довольно. Давай-ка еще по одной.
– Завтра что-то случится, сестра, – в ее словах было убеждение. – Я чувствую…. Словно сгущается тьма, – но впереди кто-то зажег факел. Холод, но среди него – свет и тепло...