– Провидицей, смотрю, заделалась? Это уж известно дело – с кем поведешься… Петь тебе надо, вот что. Ты ж не просто голос сорвала или вроде того, – ты забыла, как это делать, так ведь? Вот и давай. Пока хмель в голове гуляет. Хоть плохонько, давай. Я подхвачу.
Я подлила еще вина ей, потом себе. Вот уж с кем я в жизни пить не собиралась, а поди ж ты!
– Хорошо… – прошептала Утеха, а потом вполголоса затянула: – Там есть… там есть душа в тревоге и унынии…***
И об этом я тоже никогда бы не подумала, – что она возьмется петь одну из странных песенок моего бедного брата, которого так боялась.
– Вот это дело!.. – воскликнула я и подхватила: – Ждет освобождения и обещанного Утешения...***
– Но кажется – освобождение в оковах, Утешение неумолимо…*** – продолжила Порпорина. – У тебя хороший голос.
– Ага, привыкла на всех орать, пока кругом стреляют… Но придет день, когда освобождение разобьет свои оковы…*** Ты вообще понимаешь, о чем поешь?
– Утешение разрушит свои цепи…*** Да, понимаю, конечно.
– И свет сойдет с неба в наши сердца… По-нашему понимать тебя муж научил?
– Трижды счастливый день наступит тогда… Да. Понимать и разговаривать… Кветуш-шка, моя сестра.
– День свободы и славы в вышних… – в моем голосе явственно звучали слезы.
– День Божий… – окончила Утеха. – Знаешь, вот с этой песни он меня и начинал учить. И когда ты мне ответила ее строками… Это был словно знак с неба.
- О Господи… – я все-таки расплакалась… Перед нею расплакалась! Да наплевать, чего уж теперь. – Ты знаешь, что он у тебя самый лучший?! Что он один такой на свете?.. Ах ты Боже мой, как же я его люблю, как я… не могу без него! Уж прости дуру, – как есть, так и говорю. Я клянусь: все сделаю, душу отдам, но он будет жив и свободен!.. Давай, и ты клянись.
– Я клянусь идти до последнего, ни перед чем не отступая… – прошептала моя соперница. – Ничего, поплачь, дорогая, будет легче.
– Молодец, как на присяге говоришь! – я потрясла бутылку. – Вот же черт, ни капли не осталось... Не боись, Утеха, я вам дорогу не перейду. Вернусь обратно к Карлу…
– Ты жалеешь его самого? – спросила она. – Или… о том, что ты с ним осталась?
– Его, дурака рыжего, – я вздохнула. – Пожалела разок, – а теперь чего уж делать? Он добрый. И красивый…
– Ты думала, кто внушил твоему сердцу жалость к твоему мужу? – она подняла глаза к небу. – То-то. Слушай своё сердце и Всевышнего в нём.
– За решеткой нынче мой Всевышний…
Мой кулак опустился на столешницу так резко, что бокалы подпрыгнули, зазвенев.
***
Наутро, перепоручив малую певунье («Мне только в радость! Иди, не бойся», – говорила она), я пошла обивать пороги. Молодая, сильная, никакой работы не боюсь, ищу себе место.
Сама тюрьма. «Нам тут бабы без надобности, тут воры да душегубы сидят. Или сама сесть решила? Ты гляди, это тут мигом, вон воровок две камеры битком…».
Окрестные лавки и трактиры. «Нее, своих городских хватает, ступай отседа»… «А ты вроде справная. Вечерком заходи, я по-божески беру: треть с каждого клиента, и выпивка дешевле выйдет».
Покрутиться на площади. «А вот травы-коренья-снадобья…» – «А ты чья такая? А за место плачено? Сколько я попрошу, – у тебя столько не найдется… Иди-иди, дура деревенская, в другой раз попадешься, – скажу кому след, враз на тюремном дворе кнута огребешь»... Ага. Кнута, значит. Да не где-то, а на тюремном дворе. Да воровок две камеры. Лады, запомним, может пригодиться.
Когда я вернулась обратно, синьора моя ходила по дому мрачная. Пыталась что-то напевать – а без толку, теперь даже в треть голоса не выходило: ей-Богу, вчера получалось лучше. Зато к середине дня за ней прислали из театра карету.
– Милости просим, госпожа артистка, в лучшем виде довезем. Я вас теперь каждый день туда-сюда возить буду, мне за то господин импрессарио платит, – молодой кучер, щупленький и голубоглазый, поклонился с улыбкой.
Очень знакомый мне кучер: мы с ним, точнее – с нею, и на шпагах рубились, и по лесам прятались, и пленных брали, и болтали обо всяком-разном. Вот уж на кого мне нашу певунью точно оставить не боязно! Что ж, значит и впрямь пора возвращаться домой…