***
В Домажлице мы приехали рано утром, когда красноватое неповоротливое солнце переваливалось через набухший мокрыми облаками край. Телега с товаром, что направлялась мимо нашего села дальше, в Клатовы, сыскалась довольно быстро: я договорилась с перевозчиком и посадила на нее Магдичку, а сама с малой на руках пошла рядом. Было довольно тепло, снег почти весь стаял, моя старшая дочура с довольным видом мусолила кусок затвердевшего ржаного хлеба, которым оделил ее добрый мужик-перевозчик, а я шла себе и шла по раскисшей дороге вдоль просыпающегося леса.
В следы от тележных колес мигом набиралась холодная талая вода, – и, казалось, она же проступала в колеях, проложенных по моему сердцу. В следах на бесконечных тропах этого леса, измеренных нашими шагами. В рытвинах от ядер, из которых, чертыхаясь, вытягивала застрявший колесом фургончик. В отпечатках тюремной решётки, господин мой.
_____________________________________________________
*Гаэтано Моллинари, руководитель самого первого из пражских театров, театра в Котцах, в период примерно 1757-1764 г.
**Это произведение без «года и страны выпуска» числится в списках утраченных сочинений Порпоры. Значит, пусть себе будет Вена-1762 – на то и альтернативка)
*** Жорд Санд, «Консуэло», глава 39.
Глава 8. ТАЙНЫ НА ПОВЕРХНОСТИ
В этот же холодный весенний вечер у окна приметного здания, смотрящего на площадь, улицу и фруктовый рынок в Праге, стояли двое.
Как и ожидалось, в первые дни в пражском театре наблюдались просто невероятные кассовые сборы. И это несмотря на паршивую и промозглую мартовскую погоду, лужи под ногами на полу и бесконечные сквозняки, которые регулярно задували часть свечей так, что служащим приходилось зажигать их не только в антрактах, но и порой прямо по ходу представления. Никаких обновлений в репертуаре не было: играли ранее запланированные и объявленные в меру остроумные зингшпили*, – то, что надо почтенной публике, чтобы скрасить ранневесеннюю хандру. Мгновенная раскупка билетов (и это несмотря на здорово подросшие в эти дни цены на них) объяснялась тем, что в актерском составе спектаклей наблюдалось одно маленькое изменение. Всего одна строчка в программе, – но ее, тем не менее, крупными буквами дублировали на расклеенных в городе афишах. «В представлении задействована госпожа Консуэло Порпорина».
– Мы не сообщали специально, что вы участвуете здесь только в качестве компримарии**, но слухами, как вы знаете, земля полнится, – директор старого каменного театра, расположенного вблизи фруктового рынка, смотрел из высокого окна своего расположенного под самой крышей кабинета на то, как публика, столпившаяся у входа, начинает втягиваться в здание через широкие двери. – К тому же – газеты. Вы ведь уже читали, что пишут здесь о вас?
– Нет, синьор импрессарио, – черноволосая молодая женщина, одетая для спектакля в костюм веселой служанки, с задумчивым видом покачала головой. – Мне было… немного не до этого.
– Понимаю, понимаю, – синьор Гаэтано Моллинари сочувственно покивал. – Ну что ж, послушайте, пока у вас есть эти двадцать минут. Вот, скажем, что пишет в своем «Голосе новостей» господин Циммерман, который и представил меня вам.
Моллинари поднял почти к глазам лежащий на столе газетный лист и вгляделся в мелкие строки.
– «Три потери госпожи Порпорины, или Талант не пропадает в безвестности, – начал он. – Мы уже рассказывали нашим почтенным читателям о ходе расследования странного и почти мистического «Дела пражского самозванца», которое взбудоражило не только город ста башен, но и всю Империю, два месяца назад. Сегодня мы имеем честь сообщить вам, что, хоть в самом деле существенных подвижек пока не намечается, но солнце Божьего добра и справедливости бросило луч спасения несчастной женщине, честной супруге и добродетельной матери. Госпожа Консуэло Порпорина, прославленная итальянская певица, а также верная и любящая жена того загадочного человека, который был схвачен в Праге в январе 1762 года и заключен в тюрьму святого Венцеслава, наконец получила поддержку, – но не закона и власть имущих, а человеческого общества. Как вы знаете из наших предыдущих сообщений, весть об аресте мужа произвела на госпожу Порпорину столь тягостное впечатление, что она в один момент лишилась своего знаменитого голоса, некогда принесшего ей мировую славу. Получив в связи с этим событием отпуск в Венской королевской опере, эта отважная и преданная дама оставила детей на попечении друзей семьи и поспешила в Прагу, чтобы присутствовать на судебных разбирательствах и вселять надежду в своего несчастного супруга».