– Война… – начал было фон Кауниц.
– Да-да, война, – перебила правительница. – Война все спишет, сколько раз я уже это слышала. Шарлатан, похоже, не так прост, как хотел казаться… Словом, его обвинение должно быть расширено, и чем скорее пройдет новый суд, – тем лучше. Он должен быть негласным и абсолютно закрытым – никакой супруги, родни, свидетелей и так далее. Новое обвинение – соучастие в заговоре. Пока с целью крамолы, а потом посмотрим. Я пока что не хочу сеять панику: отчет Рихтера и сведения об этом так называемом Ордене будут строго засекречены. Стало быть, в качестве доказательств участия Трисмегиста в антиправительственном заговоре пойдут задокументированные свидетельские показания с предыдущего суда над ним. Я специально ознакомилась: все трое свидетелей упоминали, что наш чародей знался с масонами, розенкрейцерами и прочей подобной братией. Более того, один из свидетелей лично присутствовал при том, как обвиняемый председательствовал на каком-то из их сборищ в качестве почетного гостя, поскольку имел какую-то высокую степень в этих братствах… Которые мы, надо сказать, контролируем явно недостаточно, и этим тоже следует заняться... Итак, заговор. Очень шаткая статья, которую можно повернуть фактически в любую сторону. Помнится, как и за чернокнижие, там полагаются покаяние и пытки? К сожалению, теперь я не буду против применения оных!.. Возможно, он расскажет что-то любопытное: скажем, то, что было утрачено с их архивами. Что-то еще, господин канцлер?
– Да, – кивнул фон Кауниц. – То есть нет. Мое сообщение меркнет на фоне того, что открылось вам, а значит, оно подождет до лучших времен. Я отдам распоряжение от вашего имени.
– Хорошо. Действуйте, – императрица решительным жестом вскинула подбородок. – И да, вы были правы, мне придется идти на крайние меры. Я все же конфискую поместье Финкенштайн. Вместе с теми несчастными, кто находится на его территории.
Голос ее не дрогнул, но дрогнуло сердце. «Нет, я не настолько жестока, – думала императрица. – Но я должна думать о стране. Прежде всего – о стране. О моих подданных. Не о паршивых овцах»…
***
– По твоим словам и мыслям, дочь моя, может показаться, что все сдвинулось на полшага к лучшему, – сказала госпожа Ванда, выслушав мой рассказ про Вену и Прагу. – Или, по крайней мере, перестало стремительно катиться в пропасть и уцепилось за какой-то уступ или чахлый кустик. Что ж, надежда – неотъемлемое свойство молодости. Вздохните полной грудью, дети мои, пока есть такая возможность, – потому что скоро ее не будет. Магистр может рассказать тебе о многих похожих ситуациях в прошлом… Всякий раз это было непредотвратимо, и мир срывался со склона, как камешек, увлекая за собой другие.
Я молча поклонилась. Сил с дороги у меня почти не осталось, но я должна была сделать доклад, вернувшись из своей разведки, а потому пришла сюда, пробираясь через оседающие сугробы и бесконечные ручьи темного просыпающегося леса.
Впрочем, угнетала меня вовсе не усталость: с тех пор, как я вернулась, тревога не покидала моей души. Я смогла узнать многое, но... Все, что я узнала, происходило вчера, позавчера, – но не сегодня. Пока я была опорой Утехе и пыталась разузнать что-то в Праге, – во дворце принимались решения, о которых мог знать Карел, но не знала я. Пока я ехала, оставив за спиной Прагу, – для моего дорогого пленника многое могло измениться. А ведь было еще много всего другого, о чем я и вовсе знать не могла, но это происходило сейчас и могло повернуть наши судьбы вовсе на другую дорогу. Я и так-то мало понимала, – а уж вернувшись сюда, словно лишилась половины зрения.
– Лучше не станет, и нам нечего больше дожидаться, – согласился с провидицей господин Маркус. – Мы уйдем, затеряемся. Возможно, сможем стать кому-то опорой, даже если я останусь магистром только в сердце моей дорогой жены.
– Чувствуешь себя слепой? – наставница пристально смотрела на меня. – Не владеешь всей информацией и потому думаешь, что все было зазря? Нет, девочка. В эти дни ты сделала многое, а сделаешь еще больше.
Я вздрогнула. В ее голосе была для меня надежда, – но и обещание новых испытаний.
– Дай мне руку, ученица, – продолжила госпожа. – Теперь другую. Беды совсем рядом, ты прикоснулась к ним, не заметив и половины, но они отпечатались на кончиках твоих пальцев. Сначала Альберт… О, он-то знает все, но не хочет, чтобы знала ты. Хорошо, что его воли нет над тобой сейчас. Потом Карел. Этот, как всегда, пребывает в блаженном неведении и не видит путей… Потому что всякий раз, как он закрывает глаза, – он видит тебя. Боюсь, дочь моя, для начала мне придется стать тебе опорой… Нет, не опорой. Ключом, линией на стене лабиринта. Потому что то, что ты будешь делать, будет творится из прошлого. Далекого, очень далекого прошлого – или будущего, глядя откуда смотреть. Ты проросла от чужого корня, девушка, – корня, что искал путей сквозь скалу, и то, что ты увидишь за толщей камня, через которую когда-то прошла, должно с тобой слиться. Должно быть принято без остатка, и когда придет час, – уйти из того мира, не оставив в нем следа, потому что эта сила понадобится здесь.