Я, как это иногда бывало, мало что понимала из ее речей: что ж, зрение провидца – слишком странная вещь, чтобы подобрать понятные слова для того, что они видят.
– Я снова говорю загадками? – прошептала она, глядя в мои глаза. – Ничего. Ты поймешь, увидев.
Через миг ее зрачки, притянувшие мой взгляд, стали бездной, в которую рухнула моя душа.
_______________________________________
* немецкая и австрийская разновидность комической оперы 18 века с разговорными диалогами между музыкальными номерами.
** от итал. comprimario («вместе с первым») - оперный артист, исполняющий второстепенные роли.
*** музыкальная комедия Иоганна Штандфуса 1752 г., с которой начался жанр «зингшпиль».
Глава 9. ЗАТМЕНИЕ
– Это ты? Это правда ты? Быть того не может… Откуда я тебя знаю, скажи мне, откуда я могу тебя помнить?!
Девчонка раз за разом перечитывала один и тот же абзац в книге, – словно не могла поверить тому, что видят ее глаза. Не могла уложить в голове – и в сердце – того, как только что резко изменился мир.
Всего час назад она хотела забросить эту книжку в дешевой бумажной обложке куда-нибудь повыше на шкаф: подумать только, кто может читать эту ерунду. Музыка, о боже. Дурацкие театральные интрижки. Девица со странным именем, которая что-то там поет и все никак не раскусит противного паренька, в которого ухитрилась влюбиться. Потом что-то (вернее услышанные слова о том, что «там в середине будет сплошная мистика») заставило ее наугад пролистать книжку примерно на треть, так же наугад прочесть несколько строк и… пропасть? измениться? перестать – или наоборот начать – жить? Слов не хватало, – надо думать, их и не было в человеческих языках, этих слов. Это – ты. Ты, ты, ты. Здравствуй.
Земля уплывала из-под ног, привычный мир становился зыбким и неустойчивым, выворачивался под странными углами в бесконечном числе измерений, обрастал какими-то невероятными обратными связями, в которых время могло спокойно менять направление, а реальность становилась одной из многих условностей. Она то шла, то летела через эти миражи, – разбивая собой тонкие, прозрачнее воздуха, хрустальные грани, или протискиваясь среди хаоса мельтешащих и сталкивающихся частиц, а человек из другого мира говорил с ней. Нет, не с ней, – но в то же время словно бы и с ней тоже. И оживала память, и небо меняло цвета, и трава на обочине шептала, а звезды пели. Она пила эту книгу глазами – то тихо, по строчке, то залпом, и понимала, что по-другому и быть не могло, и вот она – ее данность в этой странной вселенной, разделенной на две части, которые на самом деле были одним целым. Одной невозможностью. Пересекшимися параллелями. Бездной, обрушенной в бездну. Руками, что протянуты навстречу друг другу через… через ничто? Так было. А потом он умер.
Умер в результате предательства, удара в спину, настолько тяжело и страшно, что она перечитала все от корки до корки и раз, и два, и пять, видя, наконец, последовательно изложенные события, а не только этот невероятный полет, в котором были его слова. Ища подвох. Выход.
Ничего похожего. Только неизбежность смерти. Только нарастающее желание забрать себе, но уже не свет и чудеса – боль. Только тягучая вязкость готовой сорваться капли: так нарастают сталактиты в пещере – по капле в год, спешить некуда.
Туда, куда идем мы с тобой, успевают все…
***
Темнота, привычная темнота сводит с ума, становится затмением моего разума. В темноте живы лишь голоса, сотни голосов: перешептываются, перекликаются, отражаются эхом от стен пещеры и от внутренности моего черепа, двоятся, не затихают.
– Мы не должны допустить его гибели и страданий, сестра! – слова горячи, но ее голос звучит непривычно глухо: от горя она позабыла, как говорить и петь. – Мы, многие, за которых он ушел туда, откуда может и не вернуться!