– Приступайте, – бросил судья палачу.
Ситуация была стандартной до зевоты, он видел такое десятки раз… Господи, да пытка тисками была столь распространенным методом допроса, что в толстом «Своде законов Империи» была представлена иллюстрацией со стрелочками, – чтобы этот простой метод могли применять даже неграмотные судьи.
«Ты, говорят, колдун? – думал палач, закрепляя в выемках большие пальцы своего «подопечного». – Гляди-ка, какой хитро выделанный: так смотришь, словно все это тебя не касается… Да куда ты денешься?..»
***
Еще где-то – далеко, невообразимо далеко…
– Смысла нет, – прошептали обветренные губы. – Нет смысла, нет, нет. Его не осталось еще вчера. Еще год назад. Нет Тебя – нет смысла.
Девчонка наугад раскрыла книгу – ту, дешевую, с клееным переплетом в тонкой бумажной обложке, с кем-то и когда-то оторванными последними страницами. Привычно нашла строку со знакомым именем, на миг приникла губами к отпечатанным черным по белому буквам. Судорожно, сложив крест-накрест руки, прижала книгу к груди, вдохнула полные лёгкие холодного осеннего воздуха и рванула с места к краю крыши – туда, где открывалась бездна без опоры, а под нею – улица, а над нею – облака, подсвеченные снизу огнями города.
– Стоять! – голос словно взорвался внутри ее головы, породил гулкое эхо, взрывной волной ударил изнутри по ушам, плетью прошелся по напряженной спине, рванул за плечи, заставляя остановиться в шаге от края и резко качнуться назад.
Она не упала – просто сильнее стиснула книгу и оглянулась в поисках помешавшего ей.
– Боль? Ты говорила, что хочешь принять боль и муку? Его муку? Его боль? – продолжил голос. – Ну так держи! Забирай, не жалко! Бери да помни!
Пальцы, сжавшиеся на тонкой книжной обложке, внезапно стали тяжелыми, словно на каждый подвесили по гире, а потом воздух вокруг них затвердел и вдруг сжался, сдавливая суставы, проламывая тонкую кожу, выжимая кровь из-под ногтей. Руки, обнимающие книгу, разом свело судорогой, девчонка резко выдохнула, потом вскрикнула…
Здесь, на крыше, ее не видел и не слышал никто, лишь слой облаков над ее головой истончился в одном-единственном месте, и сквозь него проглянул малый кусочек темнеющего неба с одинокой звездочкой. Проглянул и снова скрылся за облаком. Незримые тиски на пальцах на миг ослабли, а потом сжались еще сильнее, вышибая слезы из глаз и крик из груди.
– Бери, ешь полной ложкой! – голос продолжал орать в голове. – Вот она – боль, что не сравнится с той, которой бы окончилось твое падение. Но с тебя хватит и этой! Нравится?
Девчонка уже не кричала – хрипела, пытаясь сжать отяжелевшие, горящие болью пальцы, спрятать их под защитой кулаков. Она все же смогла это сделать – тогда, когда невидимые винты снова повернулись, еще сильнее сжимая те сгустки мучения, которые были сейчас на месте ее фаланг. Девчонка хотела жить, отчаянно цепляясь за свою глупую и невзрачную, но мирную, судьбу, желая во что бы это не стало отменить эту боль…
И стало по воле вершителя.
***
Палач, что налег рукою на винт тисков, глядя в бесстрастное лицо узника, вдруг понял, что винт крутится вхолостую. Добрый инструмент, унаследованный им еще от отца и долгие годы работавший безотказно пришел в совершенную негодность: крепления переломились разом, совершенно беззвучно, и винт теперь свободно вращался в любую сторону, как детская вертушка на ярмарке.
– Что за черт? – прошептал палач, а потом добавил в полный голос: – Нет возможности продолжить, господин судья. Инструмент того, из строя вышел.
Усталый писарь, что с мрачным видом склонился над листом бумаги в дальнем углу, внезапно поднял голову и горящими глазами уставился на пытаемого.
– Бардак, – брезгливо бросил судья, обращаясь к палачу. – Впрочем, ничего удивительного. Сколько времени ты не проверял свои инструменты? Судя по виду этих тисков, с ними работал еще твой дед, а то и прадед… Ладно, продолжаем: как говорится, дыба – лучший друг заговорщика. Отвязывайте его.