Палач принялся высвобождать руки заключенного из плена сломанного адского механизма, оба солдата-охранника встали по сторонам неподъемного кресла, к которому тот был прикован.
***
Девчонка на крыше судорожно всхлипнула и, опустив глаза, взглянула на свои пальцы, что ныли затихающей болью: они были совершенно целы, – будто и не было ни затвердевшего воздуха, ни невидимых винтов. Она на миг замерла, прислушиваясь к себе, и снова сделала решительный шаг вперед, к продолжавшему манить краю.
– Мало тебе?! – тут же отозвался голос. – Так держи добавку!
Ее рвануло за локти назад и вверх, выворачивая суставы, заставляя встать на цыпочки, вытянуться в струнку, перенося вес тела с неестественно задранных плеч на самые кончики пальцев ног… Если бы это увидел кто-то со стороны, он бы не поверил, что человек может так стоять без поддержки. Рукав куртки предательски треснул по шву. Книга упала на грязную и мокрую, местами залитую дорожками черной смолы, поверхность крыши, ветер рванул сзади, перевернув легкую тонкую обложку и зашелестев страницами.
Сверху на строку упала капля дождя. Вторая – прямо на макушку, но девчонка не заметила этого, – на сей раз она рыдала взахлеб и не могла справиться с болью.
***
– Довольно, – прошептал узник в далеких застенках, в пропахшей болью и ненавистью комнате для допросов. – Хватит, прекрати ее мучить!
– Что он сказал? – удивленно переспросил судья.
Палач пожал плечами, снова налегая на ворот.
Писарь все так же смотрел, не отрываясь. Лист бумаги с единственной надписью «Протокол допроса» лежал перед ним, готовясь стать носителем для свидетельства Божьего чуда.
Ремень, стягивающий щиколотки узника, вдруг лопнул с тихим звуком. Затем, с треском куда более громким, переломилась верхняя перекладина дыбы.
– Что за… – начал судья и сразу замолчал, вытаращив глаза.
Узник стоял, выпрямившись в рост, с заведенными за спину связанными руками, протянутая от которых веревка бессильно провисала, цепляясь одним концом за сломанный край перекладины, что щерился серыми щепками старой древесины. Он смотрел прямо перед собой, казалось, созерцая что-то в неведомой никому дали, и еле заметно улыбался.
Писарь в углу налегал на перо, стремясь быстрее завершить описание чуда, свидетелем чему только что сделался: «…Сим подтверждаю, что я, Людвиг Хоффмайер, писарь судейского приказа и добрый католик, пребывал в эти минуты в здравом уме, твердой памяти и абсолютной трезвости…». Он подул на строки, быстро просушивая чернила, отправил сложенный лист за пазуху и снова устремил взгляд на странного узника. «Верую! – читалось в его расширенных глазах. – Верую, Господи, что спас ты святого своего!» Людвиг перекрестился и прошептал молитву.
– Что уставился? – вывел его из задумчивости голос судьи. – Давай, записывай! Пытки были прекращены по причине… По причине невозможности их применения к сему обвиняемому. Орудия пыток сразу выходят из строя. Просуши и давай мне на подпись…
Писарь поспешно кивнул и снова заскрипел пером.
– Ну силен, чернокнижник! – с каким-то прямо восхищением произнес судья. – Ничего, дай срок, – найдем и на тебя управу.
Палач и оба солдата с опаской покосились на заключенного.
Узник смотрел вперед: в том, что управа найдется, сомнений у него не было. Все дело было во времени. Отсрочка. Просто еще одна отсрочка.
***
Девчонка, подобрав, наконец, свою книгу, снова стояла на крыше – на сей раз далеко от края. Дождь неуверенно капал сверху, смешиваясь с дорожками слез на ее щеках.
– Дошло до тебя?! – звучал голос. – Чего ж тебе надо, дура ты этакая? Только не говори, что сдохнуть!
«Чтобы он не умирал! – рыдало в ответ ее глупое сердце. – Чтобы он жил!»
– Все умрут – рано или поздно! – отрезал голос.
«Я не хочу, чтобы он умер, не обретя Утешения! Хочу быть с ним рядом! – ее сердце готово было проломить грудную клетку, чтобы слиться с прижатой к груди книгой. – Идти за ним! Служить ему!»
– Так поклянись служить!