Консуэло с обреченным видом закрыла дверь удобной театральной уборной, предоставленной в ее единоличное распоряжение. При появлении своего приемного отца и учителя – одного из самых близких и дорогих ей людей – сердце ее привычно сжалось и словно покрылось коркой льда – достаточно толстой, чтобы пропускать мимо ушей самые обидные из его вечных колкостей и упреков. Этот старик был дорог ей, она была ему благодарна за все, что он для нее сделал. Но, Господи Боже, насколько же он был беспощаден!
Уже подъезжая в карете к дому, Консуэло все более явственно чувствовала разлитое в воздухе напряжение, – словно гроза неотвратимо надвигалась на нее, готовясь разразиться молниями и громом. Старик пока молчал, изредка выдавая несколько ворчливых слов по поводу дороги, темноты, этого чертова каменного города, где на каждом шагу мерещатся привидения, этой чертовой страны, где в самый разгар весны до сих пор еще не расцвели деревья, тогда как в приличных местах уже давно… Этих чертовых шарлатанок, которые обещают восстановить голос и наверняка берут деньги вперед, а толку ноль. Этих чертовых смазливых авантюристов, которых он перевидал на своем веку не один десяток, на чей подвешенный язык и лживые обещания ведутся глупые женщины – и даже выходят за них замуж… Приехали? Ну наконец-то, а то я уж думал, что мы будем ехать до утра!..
Дома она смогла чуть выдохнуть: тепло, спокойствие, растопленный камин, пирог, испеченный приходящей кухаркой... Правда, когда учитель вошел в дом за ней следом, Катрин, бросившаяся было к ней с новостями и просто приятной болтовней, призванной отвлечь от текущих проблем, осеклась на полуслове и лишь сдержано поклонилась, с сочувствием глядя на свою хозяйку. Когда же Катрин подала на стол кофе с тем самым пирогом, маэстро выпил пару кружек горячего напитка, изрядно сдобрив его «божественным нектаром» из фляжки, что хранил за пазухой… После чего решил, что уже достаточно отдохнул и согрелся, чтобы прочитать громкую и экспрессивную нотацию своей непутевой ученице.
– У меня создалось впечатление, что ты решила отложить свою основную проблему – восстановление голоса – в долгий ящик, – начал он. – Я понял, что тебя все устраивает: эта чертова Прага, это захолустный театришка, где сквозит изо всех щелей, и мыши шуршат в декорациях, эти бессловесные роли, с которыми справится любая девчонка с улицы! А между тем, тебя ждет сцена Императорского театра! Премьера «Давида» прошла с блеском, да только Вирсавию играла Корилла, понимаешь? Прекрасную, серьезную, целомудренную женщину – эта потаскуха, которую в библейские времена побили бы камнями ко всем чертям! Уж эта-то Вирсавия бы тооочно не теряла времени даром в отсутствии мужа!.. А где, спрашивается, я возьму другую исполнительницу? Вот так: на старости лет остался без поддержки, без понимающих учеников, а все почему? Потому что в свое время изрядно сглупил, сделав ставку на вас, чертовы дочери Евы! Что бы там ни говорили, только мужчина умеет быть благодарным, – но не баба! Нет-нет, о нет, ни одна из вас не пожертвует ни минутой своей жизни, ни одной самой мелкой своей страстишкой ради старого учителя и его идей. Идеи, ха! Когда они были вам понятны? Вот вся ваша идея: найти мужика, прилепиться к мужику, нарожать детворы, – а дальше хоть трава не расти!.. Что молчишь, я ведь прав?
Консуэло сидела ни жива, ни мертва. Разрыдаться? Возразить? Закричать, как бы это сделала та самая Корилла? У нее не было на это сил. Да и возможно ли взывать к справедливости и милосердию человека, который не хочет ничего о них знать? Маэстро видел, что его приемная дочь разлучена с мужем и детьми, что ее жизнь разрушена одним ударом судьбы и, как знать, сможет ли восстановиться, – и даже в этот момент требовал от нее сочувствия к себе и своим идеям. Это было ничуть не лучше тех времен, когда он устроил подлог с письмами и, будем говорить прямо, чуть было не убил этим ее тогда еще жениха. Сейчас он был «в своем репертуаре», ее отец, учитель и благодетель… Иногда она, не знавшая иного отца, начинала думать, что лучше бы у нее не было никакого!