– Что ж, тогда я отбываю в наш унаследованный горный замок, – сказал Максимилиан, когда Фридрих, по своему обыкновению, в очередной раз попробовал указать ему на дверь. – Надеюсь, никто из вас не собирается туда перебираться?
– Да ты сдурел, – презрительно ответил Фридрих. – На какие шиши ты там будешь жить? От дядиных денег тебе полагается всего ничего, дохода это имение не приносит, а продать его ты не сможешь – во-первых, потому что княжеская резиденция, а во-вторых, – потому что я не позволю, и это главное. Дядька Конрад ежегодно выделял неплохую сумму на содержание этого чертова гнезда, я же этого делать не собираюсь, – надеюсь, ты это понял?
Максимилиан пожал плечами. Он не собирался никому объяснять, что его надежды в последнее время были связаны именно с продолжением того дела, за которым стоял старый князь фон Дитрихштейн. Эти люди, лишь малая часть из которых осталась в Финкенштайне (он смел надеяться, что там их уже нет), а остальные рассеяны по свету… Они были… у него просто не находилось слов… Справедливыми, отважными, великодушными… Они были… настоящими!
В Тарашпе в честь его прибытия подняли флаг с изображением сложного четырехпольного герба Дитрихштейнов. В честь него, молодого наследника, выпалили из пушки над воротами, и горное эхо долго перекатывало гул выстрела. Да, это разительно отличалось от того обхождения, к которому Максимилиан привык в Никольсберге!
Ему едва дали отдохнуть с дороги: Максимилиан едва успел подняться из-за роскошного стола, сервированного на одну-единственную персону (его, нового хозяина сего дома), чтобы отправиться, наконец, спать, как в зал вступила небольшая делегация. Впереди шел начальник охраны («Точнее – командир частной армии, будем называть вещи своими именами», – подумал Максимилиан), за ним двое мужчин в гражданском – один молодой и щеголеватый, второй пожилой, выглядевший военным в отставке, еще несколько бойцов в мундирах, среди которых… Он не был уверен, но, кажется, среди них была молодая дама, одетая неотличимо от своих соратников.
– У нас сложилась странная ситуация, Ваша светлость, – начал пожилой господин, когда бойцы с оружием наизготовку заняли места по периметру. – По правилам, в отсутствие магистра и госпожи провидицы, командование должен был принимать владелец Дома, – а сейчас им являетесь вы. Но поскольку для вас самого сложившаяся ситуация является полной неожиданностью, то, очевидно, вы не можете и не должны принимать на себя это бремя. Тем не менее, вы должны знать, с чем – и с кем – вы думали связать свою дальнейшую судьбу…
– То, что вы решили стать одним из нас, – продолжил начальник охраны, – вы ясно дали понять в вашем письме, благодаря которому наши люди смогли покинуть Финкенштайн и явиться сюда, в другой ваш замок…
Максимилиан, который редко лез за словом в карман, на сей раз не нашелся с ответом.
– Мы готовы ввести вас в курс дела, – поклонился тот, что помоложе, испытующе глядя ему в глаза. – Если молодой князь фон Дитрихштейн, конечно, не изменит своего решения.
– Я не меняю решений, – наконец отозвался Максимилиан. – Я дал слово дворянина, а потому люди князя Конрада могут находиться здесь столько, сколько потребуется. А командование – оно действительно не для меня, поскольку я ничего не знаю и могу лишь догадываться о ваших делах и целях. Более того, я не прошел посвящения…
– Можно считать, что вы прошли его, – перебил пожилой господин. – Хотя и не совсем обычным способом, без поручителя и провожатого. Вы были в подвале жертв, и вы верно поняли смысл всего, что там увидели. Вы прочли дневник погибшего майора. Наконец, вы дали нам новое убежище в своем замке. Вы – один из нас, брат.
***
Когда усиленная рота солдат, сопровождающая важного государственного чиновника, подъехал к конфискованному в пользу казны владению Финкенштайн, весна окончательно вступила в свои права. Казалось, это место и этот замок отстояли от всего окружающего чуть вперед по времени: в заповедном лесу было не видно земли за пестрыми первоцветами, листья, во всей округе еще свернутые клейкими трубочками, здесь уже распустились и вовсю шелестели по ветру, а лужи и берег ручья желтели древесной пыльцой, пойманной в плен водяной пленкой.