«Благостное место, – думал командир отряда, косясь на чинушу. – Даже удивительно оказаться в таком после войны. Какие пытки, заговоры и поклонение дьяволу, у кого бы поднялась рука разместить гнездо зла в этом святом месте? Говорили, вполне вероятна стычка с оружием в руках, даже штурм замка, но как-то непохоже, чтоб дело шло к этому».
Чем ближе они подъезжали к замку, тем более подозрительной казалась эта живая лесная тишина, наполненная пением птиц, перестуком дятлов, вздохами ветра в кронах… Но не голосами людей. Мост был опущен, Рихтер выехал вперед, на ходу разворачивая грамоту с гербовой печатью, откашлялся, прочищая горло… И внезапно понял, что обращаться ему не к кому. Тишина: ни шагов, ни звуков человечьей речи, – лишь жужжат на цветах проснувшиеся шмели и воркуют голуби под крышами дворовых построек.
Замок Финкенштайн был пуст и покинут людьми: надо думать, ближе к ночи его населяли призраки.
«Если бы мне с самого начала дали роту солдат и расширенные полномочия в этом деле, я еще тогда арестовал бы всю шайку, а заодно этого сосунка Максимилиана, – раздраженно думал Рихтер. – Мне с самого начала казалось, что младший наследничек готов к ним примкнуть, пойдя по пути своего покойного дяди. Держу пари: если сейчас нанести визит к ним в Никольсберг, выяснится, что в родовом замке юнца давненько не видели… Ну что ж, Ваше величество изволили прохлопать эту проблему? Чему тут удивляться: баба остается бабой, она не создана для государственных дел...»
– Поворачиваем обратно, – скомандовал он вслух. – Искать здесь точно нечего. Может, они даже оставили какие-нибудь ловушки.
Подавая пример прочим, чиновник развернул лошадь перед мостом и быстро выехал на дорогу. Он торопился: день перевалил через середину, до жилья было далеко, а оставаться вечером в этой жуткой заколдованной глуши совершенно не хотелось.
***
Вечер опустился на город ста башен, славный весенний вечер, пахнущий оттаявшей пашней, первыми развернувшимися листьями и цветами, порохом, навозом, рыбой, голодом, скукой, затаенной злобой, любовью, надеждами. Ветер коснулся крылом крыши тюремного здания на Здеразе, дунул вполсилы в забранные решетками крошечные окошки, обогнул крест на церковном шпиле и полетел себе дальше: очевидно, у него нашлись дела поважнее.
– Только недолго, барыня, – низкорослый кряжистый немолодой служака со связкой ключей на поясе важно кивнул молодой женщине, в камеру которой он заглядывал сквозь зарешеченное оконце в дверной створке. – Мне ваши друзья из театра и газеты исправно платят, не жалуюсь, однако ж, коли прознает кто… Да и опять же, скоро оно само собой кончиться может, ваше ослабление режима. Вон, сколько арестантов нынче: и благородную публику уже по шесть душ в камеру набивают. А ну как не хватит камер, – тогда и в нашем крыле начнут уплотнять. Да, и скажите пану чародею, чтоб и не думал в колдовство, а то ж вон про пытки опять разговоры были…
– Спасибо, Матиаш, – с искренним чувством произнесла женщина. – Я недолго. И вы вооружены, если что-то пойдет не так – знаете, что делать…
Ключ лязгнул в двери камеры, и артистка, вмиг одолев небольшое расстояние, оказалась у одной из ближайших камер.
Бледный луч уходящего солнца прорвался сквозь маленькое грязное окно под самым потолком, подсвечивая поднимающуюся пыль, попытался проникнуть в тюремный коридор сквозь зарешеченное окошко на двери – и внезапно остановился на преграде в виде двух рук. По ту сторону двери, из камеры, пальцы чародея нежно касались протянутой к нему маленькой смуглой ладони. Частые прутья решётки лишали их даже возможности полноценного пожатия: тогда, на постоялом дворе, она могла целовать и обливать слезами эту руку, раненую в схватке с норовом лошади, но теперь страшная машина человеческой алчности отняла и эту надежду.
Два человека молчали, им не нужны были слова для взаимного утешения, – они и без того понимали мысли и чувства друг друга. Их души страдали за разрушенный Орден, за мертвых или терпящих бедствие товарищей, горевала об оставленных там, у далёких друзей, детях. Он был покорен и безмолвен в своем горьком понимании правоты, зная, что при ином раскладе все могло пойти гораздо хуже и, несомненно, с большими жертвами. В ней горела жажда справедливой борьбы, но её глаза читали в душе супруга, – и сердце также смирялась с неизбежным.