***
Тетушка Эльжбета, как и обещала, провела меня в опустевший замок, – старый Войтех только вздохнул, нас увидевши, и без слов отпер ворота.
Сколько лет я здесь не была? Не ходила этими коридорами, что помнили его шаги...
Лестница в южную башню, короткий коридор, знакомая дверь… В те годы, когда мой граф был в своих странствиях, а я, молодая девчонка, мыла полы в замке, это было моим обычаем, – проходя мимо, провести рукой по гладкой дубовой створке: помню тебя, жду тебя, возвращайся… Все как тогда, и то же старое дерево под рукой, но он не вернется. Ключ беззвучно повернулся в замочной скважине.
Пустые полки, мебель под чехлами, но комната не выглядела заброшенной, – время здесь словно застыло раз и навсегда, продлевая без конца один-единственный миг, растянутый на долгие годы. «Здесь уж десять лет никто не живет, – словно шептали мне стены. – Хозяин ушел. Нет, не умер, просто ушел: спустился вниз в гостиную, сел в черное кресло – и больше сюда не возвращался. Отсюда почти все забрали, но если ты хорошо поищешь…».
Я смотрела и вспоминала: да, я не бывала в этих покоях раньше, но ведь в том моем мире, в видениях, где я прожила за несколько часов несколько счастливых лет, все здесь было точно таким же. Луна так же светила в окна, линии и пятна на деревянных панелях – не черных, как в гостиной, а посветлее, – складывались в те же узоры. Простое деревянное распятие высоко на стене, – его так и не сняли, и Иисус смотрел кротким взором куда-то вперед и вниз: то ли на меня, то ли мимо. Стол – чисто прибранный и пустой, – не как обычно, заваленный книгами и бумагами; справа на столешнице темнело памятное мне пятно, которое так и не смогли отскоблить: чернила ушли в дерево. Кресло в углу, – на нем белый чехол, но я точно помню, какие узоры на его обивке, и где именно не до конца спиленный сучок выступает из подлокотника.
В том мире много лет назад в этом же уголке, стояла кроватка младенца Христиана Второго… Моего нерожденного сына, которому бы сейчас сравнялось шестнадцать. Вот здесь (нет, не здесь… там), держась по стеночке, наш сынок учился ходить, а его отец обнимал меня за плечи… «Не мешай ему, Кветушка. Негде ему здесь убиться, да он и вообще ловкий парень. Весь в тебя…». Здесь, у камина стояли еще два кресла – совсем рядом: в них мы сидели иногда, глядя на огонь и держась за руки… А вот здесь были тяжелые занавески и перина нежнее облака: одинокое ложе здесь, разделенное счастье там… Объятия любимого, бесконечные минуты блаженства, мой слишком громкий восторженный стон, выпитый им с моих уст, поцелуи и нежный шепот. «Тише-тише… Ну что ты, душа моя… Милая, огонечек мой, пламинек. Женился на рыжей колдунье, угораздило же. Как же я счастлив с тобой»…
Я рухнула на колени, как подрубленная, уронила голову на кровать – голые доски, затянутые чехлом – и разрыдалась так, как не плакала, наверно, ни разу. Тьма, мой любимый. Впереди лишь тьма, боль и смерть, черные дни и кромешные ночи, – и чем лучше эта тьма той, на которую я ее променяла, думая, что меняю тьму на свет? Вопрос лишь в сроках – пять лет, десять, двенадцать, – и ты, огонь мой, светоч мира, вспыхиваешь и гаснешь, как гибнущая звезда в небе, и крылья за твоей спиной разворачиваются, одним взмахом оставляя позади грешную землю и грешных нас. А мир катится в пропасть тем или иным путем: уж чего-чего, а дорогам во тьму нет числа, знай выбирай.
Я не сделала к тебе шага, я выпустила твое сердце из рук – от страха за тебя, желая тебе светлой, единственной в мире светлой судьбы, легенды, что будет спета в этом мире и других мирах. Легенда обернулась предательством и смертью, и снова предательством, и то, что было построено на века, разрушается от одного удара, – как была разрушена жизнь твоей семьи и будет разрушен этот замок, и я смогу унести отсюда лишь то, что найду… Господи, да что ж я делаю, у меня час всего!