Я вскочила, вытирая слезы, еще раз обошла комнату. Распятие – высоко, не снять. Полки – пусто и чисто, на них больше не теснятся вперемешку книги и всякие диковины. Стол, его бесчисленные выдвижные ящики – никаких замков: «Зачем они, я доверяю своим людям»… Пусто, и здесь пусто. Ты слишком доверял им... Нам всем, обычным грешникам. Нет, даже не так, – мы все были в твоей душе: ближние и дальние, те, кто любил тебя и те, кто боялся. И души твоей хватало каждому: и тем, кто ждал от тебя тепла и поддержки, и тем, кто готов был уйти, отринуть, ударить, но потом неизбежно поворачивался в сторону света, как лист за солнцем, и твой отраженный свет был в их глазах и душах.
Черные глаза певицы, в них страх и сомнение: «Знаешь, колдунья, мне кажется, что если я останусь с ним, то просто затеряюсь, как маленькая лодочка в море без берегов. Может, кому-то и понравилось бы вечно радоваться буйству стихии, но не мне: я боюсь себя потерять. Альберт и я… Мы настолько разные, что просто несопоставимы». Отвержение, почти ненависть, ее злые слова, сказанные приятелю: «Не произноси при мне его имени… Его имя – удар грома, оно уносит во тьму все мои иллюзии, все призраки золотых снов*». Не замеченный ими, ты отшатываешься, как от удара, и уходишь, оставив ей на память кипарисовую ветвь, и проходишь по краю смерти, и прощаешься с нею навсегда, едва успев произнести брачную клятву, а потом являешься неузнанным, в маске, чтобы спасти ее, по-прежнему не имея никакой надежды…
Так было, но свет, что ты несешь в душе, оказался сильнее тьмы, – и теперь он умножился стократно, отраженный ею. «Мы с тобой единое существо, Альберт, у нас одна душа на двоих, – шепчет она, глядя в твои глаза. – Я клянусь быть с тобой вместе не просто до самой смерти, – но вечно…».
Ваше счастье, лица ваших детей, ее молитвы. Решетка на окне твоей камеры…
Зеленые глаза моего Карла: в них ярость мешается со страхом, а страх с ревностью.
«Знаешь, порой мне хочется тебя убить. Моя жена не принадлежит мне… Все дело в том, что ты стоишь между нами!». Удар кулака по столешнице, столкнувшиеся взгляды, и руки, что тянутся к горлу, и слова, что звучат за миг до того, как в разговор вступит оружие: «Думай о ней, брат. Не о себе – о ней!»
Долгие дороги и долгие разговоры, ожившая память и надежда, и свет, который всегда сильнее тьмы, а кругом война и разгулявшаяся смерть, что срезает косой по сотне душ зараз, шпаги и заклинания, и боевой топор, чудовищная канонада и лесная тишина… «Что угодно, только пусть найдется живая!»… «Ты ей очень дорог, она простит тебя»… «Кветушка, я все сделаю, только не уходи»… Нежность-нежность-нежность, что пришла на смену ревности и ярости, рука в руке, а в памяти оживает целый луг хрупких одуванчиков, что качаются под луной, – и мы с Карлом, два сапога пара, два неотесанных толстокожих бойца, должны – и сможем – пройти так, чтобы не разрушить этой неземной красоты… Мы, что спасли себя и вышли к свету, но не сберегли тебя, господин мой, от горькой доли!
Светло-голубые, почти прозрачные, словно льдинки на дне ручья, глаза Мадлен. И другие – потеплее, яркие, как весеннее небо, – глаза Амалии. Две мои подруги, единокровные сестры, что незнакомы друг с другом и вряд ли когда встретятся. Они так похожи: обе светловолосые, тоненькие, с душами щедрее золота и тверже стали, и этот мир не был справедлив ни к одной, ни к другой.
Всадница на красивой кобылке со звездой во лбу, пляшущей на месте посередь лесной дороги. «Зачем, скажи, зачем, тебе было надо мне врать?! Он сумасшедший, а я скорее вернусь в монастырь и даже приму постриг, чем выйду за него!». И вот, спустя годы, она же смотрит на человека в кандалах: «Да, это он, мой несчастный кузен. Нет, он не сумасшедший, он еще и разумнее прочих. Как жаль, Альберт, что ты не мог вернуться к нам не через десять лет, а хоть немного пораньше…».
Девушка с отчаянными прозрачными глазами, что рвется из рук удерживающего ее молодого мужчины. «Пустите меня! К чему я жила, зачем меня берегли и спасали от смерти? Чтобы я нагородила за своей спиной целый вал других смертей?! Я снова пойду на перекресток с ножом, и Анку на бледном коне…» «Послушай, это не твоя вина, что люди вокруг тебя несли смерть друг другу. Отдохни, сестра моя. Утро вечера мудренее»… Снова она, и руки ее комкают газетный лист, и пальцы ощутимо дрожат. «Брат, господи, он мой брат… Вот откуда он взялся на той дороге в лесу. Брат мой. Его зовут Альберт… Какого же черта даже жена в эти годы называла его Трисмегистом?!»