Господин мой, самый мудрый и милосердный, тот, чья вера, честь и доброта были в каждом из нас, тот, что выводил каждого на дорогу к свету и истине, – тот, кто ныне стал за нас заложником тьме… Если не смогу спасти тебя, – чего стоит моя любовь? К чему тогда жизнь, положенная на то, чтобы вывести тебя из-под удара?..
В последнем ящике, самом нижнем, моя рука почувствовала шероховатое касание бумаги. Целая стопка листков, штук двадцать или чуть больше, – рисунки, сделанные твердой умелой рукой: то торопливые и небрежные, вроде того нашего «совместного портрета», что я забрала у моей наставницы и хранила как святыню, то выполненные настолько тщательно, что казались почти живыми.
Я быстро зашуршала листочками, бегло всматриваясь в лица. Единственная, кого здесь не было, – это Утеха, госпожа Порпорина, его прекрасная певунья, – надо думать, мой барин рисовал все это давно, еще до ее прибытия в замок… Впрочем, нет, она была тут – маленькая девочка, тощий глазастый цыганенок: стояла, держась за юбку своей матери, не то испуганная, не то удивленная. Вокруг них была прорисована гостиная замка и семья наших господ – смутные фигуры в темноте, тогда как на этом ребенке словно бы лежал единственный отблеск света. Их встреча, самая первая, после которой у девочки сохранилась смутная память о чем-то чудесном, а матери-цыганке досталась черная гитара с памятным вензелем.
Дальше, дальше… Вот Зденек: причудливые лохмотья, косматая голова, улыбка на губах и взгляд, устремленный в небо. Он мудр, он освободил себя от заблуждений, присущих человеческим понятиям. Его глаза открыты для вечности, и он готов раствориться в этой тайне, чтобы обрести молодость жизни**.
Вот графиня Ванда: обтрепанный подол простого платья, черный плащ с капюшоном, протянутая вперед раскрытая ладонь и взгляд, полный надежды и горячего ожидания. Низкий каменный свод старинной церкви над ее головой и мерцание лампад за спиной.
Вот Амалия – такая, как я ее помнила: лихая, дерзкая и веселая, верхом на своей породистой кобылке, все в ней жизнь, скорость и красота… Вот господин барон, отец Амалии – сидит где-то в лесу, привалившись спиной к камню и закинув ноги в высоких сапогах на соседний валун, улыбается и покуривает трубку, ружье у него под рукой, а чуть дальше развалились его довольные, убегавшиеся за день псы.
Тяжелая картина – призраки. Лесные ели просвечивают через руки и туловища: они убиты все трое, вся семья, и большой щит накрыл их могилу, но они говорят с тем, кто готов слышать.
Какие-то две незнакомые мне молодые нарядные дамы: у одной на лице еле заметная гримаса привычного застарелого несчастья, у другой – живая, добрая усмешка.
У меня перехватило дыхание, потому что на последнем рисунке была я. Может быть, я. Такая, какой была лет двенадцать тому – уже после его возвращения, но еще до той памятной грозы. А может, и не я, потому что в жизни я никогда не была такой красивой и такой… гордой? Величественной? Прямая спина, поворот поднятой головы, венок, словно корона, венчает растрепанные волосы, и такая же растрепанная коса лежит на плечах золотой цепью, а длинный плащ, наброшенный поверх простого деревенского платья, стал царской мантией. Лицо девы на рисунке было спокойным и вместе с тем живым, в глазах ее были ум и отвага, вера в добро и справедливость, желание спасать и беречь. Арбалет в опущенной руке – простой и ясный знак: стрела всегда найдет цель, и зло будет повержено. Она была нарисована так живо, словно тот, кто рисовал, вкладывал душу в каждую линию.
Подпись терялась среди переплетений трав и цветов под босыми ногами девы. Короткая, совсем короткая: «Deam» – «Моя богиня»…
***
– Я снова вижу в тебе изменения, крестница, – сказала моя наставница, когда я явилась в подземелье следующей ночью. – Ты обрела нечто важное. Некую истину, новый смысл, силу, что ведет вперед… Еще одну часть твоего наследства. Теперь ты понимаешь? То, что ты унаследовала, никогда не будет у тебя отнято, в отличие от замка, земли, богатства и титула.
– Нет, я не понимаю, что именно обрела или унаследовала, – обреченно произнесла я. – Кем была та, на крыше? Она была вершительница, и она смогла то, чего не смогла бы я…
– Не смогла бы ты? – графиня усмехнулась. – Это говоришь мне ты? Та, что помнит, от какого корня растет? Иди за мной!
– Да, все верно, – тихо сказала она, когда мы остановились среди подземного храма. – Глупая, глупая ведьма, буковый корешок, что пробил скалы, но так ничего и не понял… Раньше я не смогла бы тебе этого объяснить, – да что там, ты не стала бы и слушать. Все гораздо сложнее – и одновременно гораздо проще, чем тебе казалось. Миры пересекаются во многих точках, прорастают друг в друга, истории повторяются – порой очень странно. А ты неизменна: разные миры, разные судьбы, – но ты все равно находишь эту странную тропу. В тех мирах, что ты пыталась сотворить. И там, где ты стояла на крыше с книгой, а потом всю жизнь помнила. И здесь, куда ты пришла своей волей, – потому что смогла остановиться там, на крыше. Остановить себя, меняя прошлое из будущего, заставляя ее – себя – почувствовать в себе эту силу, что может ломать реальность так же легко, как ломает железо. Вершители упрямы, но я поражаюсь верности твоей души… Но теперь ты поняла, что не только твоей, верно? Я даже могу угадать, что ты ответишь, когда я спрошу, что ты собираешься делать с этим знанием, краешек которого случайно коснулся тебя в замке. Для этого не надо быть провидицей, – достаточно знать тебя... Итак?