***
Уже назавтра после отъезда Карла, то есть спустя две недели после первого визита отца аббата, в замке стало решительно нечего брать. Да что там: накануне усердные монахи выкопали даже самые лучшие цветы и кусты в саду и увезли с собой, – надо думать, в свой монастырский сад. В тот день настоятель снова появился возле замка в сопровождении каких-то двоих городских. Они долго разговаривали, размахивая руками, потом поручкались, при этом немалый кошелек перешел от горожанина к аббату.
На следующий день городские прибыли с тремя телегами и в сопровождении нескольких крепких мужиков с молотами и кирками. Первой жертвой пал участок ограды сада – тот, что когда-то огораживал укрепленный дворик старинной крепости. Выломанные решетки тоже забрали с собой.
...Я знала, ты тоже чувствовал это, мой господин: каждый удар железа по камню, каждый взмах молота, разрушающего стены твоего родового замка, который был тебе то домом, то адом, то храмом, то темницей, отзывался в твоем сердце тяжелым смертным эхом… Ты слышал эти удары вместе со мною, любимый: это рушилось наше прошлое – дом твоих предков и моих господ, под чей кров я входила с трепетом, ибо плиты под ногами помнили твои шаги, а воздух – твои слова и твое дыхание...
– Не жалей, сестра, – обнял меня Зденек. – Это ведь только стены. Замок навсегда в ваших душах, – и там, во сне, ты сможешь войти под его своды вместе с нашим Подебрадом. А здесь… Крыша того и гляди рухнет на головы этим охотникам за строительным камнем. К чему тебе жалеть о прошлом? Уж если оно, прошлое так дорого тебе, то твой и его дом под горой никуда не денется, – уж до него точно никому не добраться, и хорошо. Мать нашего Альберта, мудрая госпожа, верно сказала: ты его наследница. Этого точно никто не оспорит, потому что там, под горой, решают не судейские… Хотел бы я посмотреть, сестра, долго ли судьи протянули бы там.
И все же я не могла не жалеть этого места. Что бы я ни обещала Карлу, что бы ни говорила госпожа, но я снова собиралась в путь – надолго, с обеими дочками, и у меня вовсе не было надежды на то, что, вернувшись, найду здесь что-либо, кроме груды камней. Сребролюбивые монахи, получив во владение землю и деревни, надеялись побыстрее вернуть себе часть потраченных денег, а потому все, что им не было здесь нужно, быстро находило своего покупателя. Алчные люди готовились обглодать эту не раз перестроенную древнюю твердыню до голого скелета - как стервятники павшую лошадь. Как знать, не исчезнет ли с этими памятными камнями и сама моя память?..
***
На этот раз здесь не было такого явного запустения, как в прошлый, когда я пришла сюда с Эльжбетой: просто старый склеп, лунный свет в окне под потолком, клубящийся туман, ряды могил, статуя девы Марии, каменное распятие на каменной стене… Только тень веков, только печаль и вечность. Я смахнула пыль с ближнего надгробия и опустила на серую плиту букет полевых цветов. Сложила руки в молитве и закрыла глаза.
Здесь нет тел моего милого и его матери, – у их пустых надгробий я помолюсь за них как за живых. Все прочие наши господа, кого я знала, про кого слышала, и кто был незнаком мне вовсе, были где-то далеко и одновременно здесь – как память, как вечный неизгладимый след, как звенья печальной цепи, объединяющей древний род здесь и по ту сторону смерти. Моя память с вами, наши мудрые господа, от которых я видела лишь добро и которые через многочисленные перекрестки веков и миров привели сюда, под сень этих лесов и крышу ныне заброшенного замка, самого нужного и дорогого мне человека…
– Вы ухаживаете за могилами, дочь моя, – прозвучал тихий голос и, клянусь, я слышала его не ушами. – Приносите цветы и свечи былым господам, возносите молитвы за их грешные души. Прочие – забыли, и даже монахи… Впрочем, они столько времени судились с нами за земли, что меня вовсе не удивляет их избирательное благочестие.
Я узнавала этот голос, который редко слышала в этом мире и гораздо чаще – в другом. Старческий, глуховатый, чуть надтреснутый, как ствол пережившего века дерева, медленный и величавый, словно взвешивающий каждое произнесенное слово на незримых весах… Голос старого графа Христиана, мудрого, доброго и глубоко несчастного человека.
– Здравствуйте, дочь моя, – сухое печальное лицо старика проступило из сгустившегося тумана. – Я давно хотел с вами поговорить.
– Господин граф… – я низко поклонилась.