– Не надо, моя девочка. Не надо кланяться тому, кто никак не найдет себе покоя, сколько бы за него не молились. Я был уверен, что проиграл в своей многолетней битве со смертью, но, перейдя черту, души становятся зоркими, – и после ухода я понял, что все же выиграл эту войну. Смог победить лишь потому, что не остался единственным воином на поле боя. Вы помогли мне справиться с моей вечной противницей. Все вы: Альберт, Ванда, мои сестра и брат, мой старый друг Франц, милая девушка Консуэло…** И вы, моя дорогая.
Я снова поклонилась и наконец взглянула в его лицо. Никогда раньше я не смотрела на нашего старого господина с такого близкого расстояния, – знай кланялась пониже, – а потому маловато могла сказать о его внешности. Раньше, но не теперь: теперь я видела, насколько велико сходство отца и сына. Да, свои прекрасные полночные глаза, волосы цвета воронова крыла, высокий лоб мой любимый, несомненно, взял от матери. Но вот эти твердые скулы, упрямое очертание рта и подбородка, общая стать, в которой сочетались сила и благородство, были у него такими же, как у графа Христиана.
– После смерти я увидел, что миров много, – продолжил старый граф. – Что мой сын прав, а еретиком был я, закосневший старый католик… Впрочем, раньше мне не было особого дела до непознаваемых вещей… Здесь я понял, что случай и предопределенность едины, что все могло пойти так, – а могло иначе. Что вы, милая девочка, могли выйти моей невесткой, – и это было бы к лучшему, – по крайне мере, для меня. В тех мирах, где сложилось именно так, я был счастлив в последние годы своей жизни. Видел смысл и понимал, что не зря рвал жилы, терял и обретал вместо того, чтобы умирать без надежды. Здесь многие думают, что я умер от горя. Что ж, так, по сути, и было, но там… Я успел воочию увидеть счастье моего сына – несколько лет совершенно невозможной радости, когда я понимал: он не просто жив, – он понят, принят и любим. Я держал на руках внука, названного в мою честь, слышал его первые слова и видел первые шаги… Словом, вы, моя дорогая, спасли не одного человека. Двоих, может и больше.
– Но ведь… - начала я.
– Не пытайтесь возражать старику, дочь моя, – он грустно улыбнулся и покачал головой. – Имейте почтение к моим сединам, к тому же, у нас не так уж много времени. Я знаю: вы хотели сказать, что счастье моего сына сложилось и здесь, что он и Консуэло создали прекрасную гармоничную семью, что их дети – достойные наследники нашего рода, и старший из сыновей также носит мое имя. К сожалению, я узнал это слишком поздно и умер в отчаянии, и последние мои мысли были тяжелы, как мельничные жернова, раз за разом перемалывающие мою душу в горькую муку вины, и я спрашивал себя, уже покидая изношенную оболочку: что я делал не так? Где мне следовало остановиться, что сделать, чтобы Альберт… чтобы все мои сыновья и моя милая Ванда были живы и счастливы? Ответа не нашлось и по сей день… Альберт жив, и Ванда жива, но я не увижу их больше, – как и тех пятерых мальчиков, которые были потеряны для нас сорок лет назад.
Туман колыхнулся, почти скрыв его лицо, затем все вернулось обратно.
– Я мог бы изменить в своей пройденной жизни одно, моя милая, – продолжил граф Христиан. – Знаете, ведь именно я больше всего боялся, что Альберт с его идеями христианского равенства свяжется с крестьянкой и украсит наше фамильное древо бастардом. Господи, если бы я видел тогда этого бастарда… Ох, дочь моя, если бы я только знал, если бы не был таким упрямым старым… ослом… – я благословил бы вас от всего сердца. Я бы встал перед вами на колени, как стоял перед приемной дочерью Порпоры, умолял бы вас ничего не бояться и стать женой моего сына. Быть может, тогда вы решились бы сделать шаг, – как решились в тех, других мирах. Умерший в глухом отчаянии, здесь я слаб, дочь моя, – еще слабее, чем был в последние минуты жизни, и этот разговор будет дорого стоить мне, призраку… Но теперь я скажу то, к чему вел с самого начала… У меня к вам странная просьба, моя дорогая: я прошу, когда мир снова повторится по вашей воле, – позовите меня следовать за вами.
– Да! – мой голос дрогнул: я с трудом удерживалась от слез. – Господи… Да, конечно! Я обещаю вам, мой господин…
– Спасибо, дочь моя, – глаза старого графа были светлыми и грустными, как холодное осеннее небо. – За это обещание. За почтение к нашей памяти. И за то, что вы всегда были рядом с моим сыном, что любили его больше, чем себя… Прощайте.
Последним, что скрылось в тумане, были его глаза. Мудрые печальные глаза старого рыцаря, умершего без надежды и силящегося обрести ее уже за гранью.