***
– Жаль, но теперь у нас не осталось ни одной зацепки, кроме единственного шарлатана, заточенного в Пражской тюрьме. Один за всех, надо же!
«В самом деле, – подумала Мария-Терезия про себя, – не объяснять же начальнику полиции, что я, пытаясь делать все по закону, упустила время, и заговорщики успели покинуть замок Финкенштайн. Что второго человека, который мог вывести на след таинственного Ордена, я и вовсе сама выпустила из рук, как сокола на волю, велев лететь подальше и сидеть там потише… Поступок абсолютно вне логики, продиктованный исключительно дружескими чувствами к тому, кто на самом деле служил врагу. Кому расскажешь, – назовут коронованной дурой».
– Говорите, этот Трисмегист не сдал никого во время пыток? – вслух продолжила она.
– Увы, – фон Перген* пожал плечами.
"В самом деле, – подумал глава государственной полиции, – как объяснить императрице, что единственная попытка применения «специальных усиленных методов воздействия» к этому заключенному провалилась по очень странной причине: надежные орудия мигом выходили из строя?" В магию он не верил (по крайней мере, старался не верить), а значит… Если это диверсия в самой тюрьме, – то надо выслеживать провернувшего ее ловкача, а не сразу же жаловаться выше, а если это дело рук – точнее, магической силы – самого чародея, то он, выходит, далеко не шарлатан, и лишний раз задевать его может оказаться слишком рискованным предприятием. Сидит? Режим строгий, свидания запрещены, охрана усилена, а камера и кандалы защищены свинцовыми пластинами от магических воздействий? Ну и пусть сидит себе.
- Что супруга господина чародея? – императрица в который раз переложила бумаги на столе. – Певица, лишившаяся голоса, но не длинного болтливого языка?
– Сидит как королева, в одиночной камере, обращаются с нею вполне уважительно, – ответил ландмаршал. – Думаю, если она на что-то и жалуется, то разве что на скуку и неопределенность. Прикажете усилить строгость режима? Допросы, пытки? Честно говоря, не думаю, что она что-то знает о деятельности своего супруга: все эти игроки в таинственность, масоны и прочие, зачастую ухитряются замаскировать все так, что их семьи даже не догадываются о двойной жизни отца, мужа или брата. С вашего позволения, у меня был курьезный случай: мои люди арестовали по доносу таких политических болтунов, которые собирались в каком-то кабаке, чтобы в своем кружке потрепаться о переустройстве мира на гуманных началах… Так вот жена одного из них, узнав о причине ареста мужа, сказала: «Слава богу, я-то уж подозревала, что он тайно посещает любовницу»!
– А мне вот, напротив, кажется, что наша артистка могла знать об этой стороне жизни своего мужа если не все, то многое! – возразила императрица. – Уж очень она хитра. Знаете, этакая скромница, которая на самом деле считает себя самой умной и пытается вести какие-то свои игры.
– Прикажете усилить ей строгость содержания? Применить допросы с пристрастием? Она-то, может, и не найдет чего сказать, но вот если пригрозить ее мужу, что жену допросят по всей строгости… Изволите отдать такое распоряжение?
– Пока нет. Предпочту выждать время. А распоряжение остается прежним: аресты причастных к тайным обществам, а также тех, кто замечен в занятии магией.
***
Я не могла разумно объяснить, зачем ехала в Прагу – просто знала, что не должна оставаться у себя в деревне, а должна хватать дочек и бежать куда глаза глядят. А куда они глядят, бедные мои глаза? Куда, словно стрелка на компасе, вечно указывает мое сердце? Казалось бы, только что прощалась с Карлом: целовала, говорила ласковые слова, обещала, что дождусь и рожу ему сына. И вот он ушел через границу, навстречу неведомым опасностям, - и сердце мое пело оттого, что я отвела от него беду, что теперь-то он будет жив, на свободе и при важной миссии… И еще, чего уж греха таить, - оттого, что я снова одна, что надо мной ни мужа, ни наставницы, ни магистра – только бог да Пресветлая мать, а им и дела никогда не было до того, что я – зло и хаос и вольна творить, что захочу.
Госпожа провидица просила остаться, говорила, что в Праге будет опасно, – но опасно было и дома, и как по мне, – это была не та беда, которую можно пересидеть в пещере под горой. Несчастье поджидало кругом, куда ни кинь – всюду клин, так какая разница?