Словом, я знала, что должна уходить, пока не стало поздно, и знала, что дорога у меня сейчас одна – к нему, моему господину. Что сейчас между им и мной не должно быть этих бесконечных дорог, десятков миль, лесов, полей, городов и холмов. Пусть стена, свет мой, – я прислонюсь к ней и почувствую, как твоя ладонь с той стороны прикасается к камню. Пусть решетка, – я встану навстречу ветру, что веет мимо нее, и в воздухе, что вдохну, будет частица твоего дыхания. Пусть свинец на кандалах, – он не помешает тебе видеть сны, и я приду в твой сон, тихо-тихо, чтобы не разбудить твоих стражей, я обниму твои плечи и отдам тебе силы, и ты сможешь разомкнуть оковы.
Я закрывала глаза и видела словно воочию: сотни призраков, тысячи видений. Огонек лампады и вечернее небо сквозь витражное окно часовни, коленопреклоненная фигура, молитва о всех несчастных мира сего – настолько сильная, что смогла бы дойти до сердца не то, что всеблагого Иисуса, – но даже самого жестокого из древних богов. Молитва – и твои мысли в небе, а тело – что тело, когда под богатой одеждой поддета монашеская власяница?.. Темнота пещеры и скрипка в твоих руках, и бой где-то в небе над нами, и твоя оживающая память: время гнева – не время любить... Видения, твои видения, и восторг в твоих прекрасных глазах: неведомое благо, утешение, что снизойдет в душу. Ты верил тогда, что это благо будет смертью, и я верила в это вместе с тобой, хоть и не решалась при тебе плакать... «Deam», – выводила твоя рука среди переплетений нарисованных трав. «Бог мой, свет мой», – шептали мои губы, обращаясь к бескрайней пустоте озерной пещеры. Никто не увидит этого, никто не услышит, мы сделаем единственный шаг друг другу навстречу – и разойдемся каждый своей дорогой, лишь слегка соприкоснувшись ладонями. Успев пожать друг другу руки: «Брат» – «Сестра», и всесжигающий огонь минует нас, и судьба помилует тех, кто с нами.
Мы не принадлежим себе, господин мой: миру, близким, легендам, – но не себе и ни в коем случае не друг другу, – ты не мой, и я не твоя. Ты отдал душу прекрасной деве, ангелу, Утешению, единственной в мире, ваша одна на двоих судьба стала волшебной повестью о вечной любви, светом и надеждой этого мира, и песня ваших сердец прозвучала в вечность, отражаясь эхом от стен Храма и от звездного неба… и от шелестящих страниц, и от крыши под ногами. Я осталась с тем, кому стала единственной зацепкой на краю пропасти, и жизнь моя стала не легендой, а глупой балаганной пьеской с тяжелым и темным двойным дном: целуй его крепче, бей его наотмашь, сбегай от него, рожай от него детей, обнадеживай, разочаровывай, – только не позволяй ему уйти в ту бездну, куда рухнула когда-то его жизнь.
Прошедшие годы, пройденные пути: все дальше от тебя, господин мой, все привычнее, и свет твоей души становится для меня светом не от мира, и все, что возможно между нами, – даже не мысли – молитвы. Рожденные дети, корни, прорастающие все глубже в землю – все дальше от неба, цветы на уцелевших ветках… Вот они, мои цветочки – от меня ни единой черточки: гляди, Карел, с каждым из них твоя жизнь все светлее, все драгоценнее, верно?
«Молитва ребенка способна сотворить любое возможное и невозможное чудо. Когда-нибудь, милая сестра, у тебя будут свои дети, – и тогда для тебя это тоже станет очевидным…», – говорила его счастливая жена. «Давай уже остановимся на том, что муж и дети здесь могут быть либо у тебя – либо у меня. И хватит, ясно?!» – обрывала ее я. Что ж, Утеха, ты тогда была права, а я нет: жизнь берет свое, не мытьем – так катаньем, и добро становится долгом, а долги перерастают в привязанности, – ведь держа в сердце его образ, невозможно не быть справедливой хотя бы к ближним.
«Береги их, Кветушка», – взгляд зеленых, как листва, глаз, медвежьи объятия сильных рук. Берегу, муженек… Задержись я с ними здесь, – будет только хуже: когда это клинок или пуля останавливались перед невинными глазками младенца?
Я уходила – бежала от одной беды навстречу другой, и дети Карла были со мною: одна лупала глазами у меня на руках, другая цеплялась за юбку, не вынимая палец изо рта, третий видел сны о будущем под моим сердцем. Для всех же прочих я просто доехала на попутной телеге до Домажлице и села в карету на почтовой станции. Известное дело: баба с детями собрала скарб в узлы и перебирается поближе к мужу…
----------------------------------------------
*Граф Иоганн Антон фон Перген (1725-1814) - дипломат и государственный деятель Габсбургской монархии, более пятидесяти лет проработавший при четырех монархах подряд. Он был одним из самых влиятельных людей в реформистской администрации Иосифа II, занимался реформой государственной полиции и тюремной системы, а также и образования. При Марии-Терезии он, правда, не имел отношения к государственной полиции (не знаю, кто ее тогда возглавлял), а был послом в Пруссии, но у нас же альтернативка)