Я промолчала. Моя лучшая подруга, конечно, всегда была лихой девицей и не особо задумывалась над выбором кавалеров… Но Готлиб?!
– Словом, у нас теперь есть этот способ проникнуть за стены, – продолжила Мадлен. – Поскольку лютеран в тюрьме не так много, они исповедуются приглашенному священнику. Настоятель церкви Святой Троицы совсем старик, так что он вполне может отправить вместо себя Готлиба. Черт, я готова голову прозакладывать, что стража, взглянув на его блаженную рожу, даже не станет его обыскивать.
Чуть поодаль, почти напротив тюремных ворот, на одном из окружающих площадь фонарных столбов, была кривовато наклеена какая-то бумага с большими буквами (театральная афиша, я видела такую на столе в прихожей, когда в последний раз виделась с нашей Порпориной в ее доме), а рядом со столбом…
– Куда это ты смотришь? – обернулась ко мне Мадлен. – Ааа, «цветы к застенкам»… Хорошая штука, к ней все привыкли, – может, потом и нам пригодится. Так вот…
– Что это, откуда? – ошарашенно перебила я.
Неподалеку от тюремных ворот, прямо на камнях, земле и не до конца высохшей грязи высился небольшой разноцветный холм, источающий столь сильное благоухание, что его не мог перебить ни ветер, дующий с ремесленных кварталов, ни вечный запах конского навоза. Цветы, сотни и тысячи цветов: лилии, касатики, семикраски, красивые розы вроде тех, что росли в оранжерее замка, многие другие, имен которых я даже не знала. Они жили и умирали на грязной земле, попираемой тысячами башмаков, под прицелами тысяч взглядов. «Любовь победит, – словно говорили они. – Любовь всегда побеждает – рано или поздно, и мы, выросшие с единственной целью украсить перед смертью чьи-то мгновения, на сей раз умрем не напрасно». В это время они были вместе с нами и за нас, – наши слабые и нежные союзники, маленькие недолговечные солдаты этой весны.
***
Филиал торгового дома Мариньолли в Праге процветал. Причем буквально: торговали-то в основном цветами. Ну, правда потом к ассортименту добавились и еще всякие-разные «галантные товары», которые так любят получать в подарок милые дамы: всякие шпильки-булавки-кулоны, пудра-румяна-ароматы. Нанятый по счастливой случайности парфюмер – горький пьяница, но мужик просто очень талантливый – за сущую безделицу по деньгам даже составил им эксклюзивный цветочный запах туалетной воды, и теперь продажа фигурных флакончиков «Цветы Брешии» (семья Мариньолли помнила и чтила свою родину!) тоже приносила неплохую прибыль.
Марко, сын почтенного Гвидо Мариньолли, что когда-то начинал с небольшого цветочного магазина вблизи Венской оперы, теперь был почтенным господином и возглавлял филиал торгового дома. Ну как торгового дома… На самом деле, это было громко сказано: просто несколько цветочных лавок, хотя не из маленьких и точно не из дешевых («Зато у нас работает система скидок, господа!» - с обезоруживающей улыбкой говорил Марко тем покупателям, которые пробовали возмущаться ценами) в нескольких крупных городах Империи: Вене, Праге, Брюнне, недавно открыли еще и в Линце. Так что Марко теперь был сам себе хозяин (за исключением весьма нередких семейных сборищ), располагал деньгами и свободой и жил один в арендованном доме с небольшим штатом слуг. Матушка, конечно, всякий раз всплескивала руками на тему «Ну когда ж ты женишься, тебе уже двадцать семь!», но серьезно не давила: давно женатый Бруно, а также обе замужние сестренки Марко подарили ей в общей сложности девятерых внуков, да еще и поздний братик Лоренцо, родившийся нежданным сюрпризом на старости лет, прибавлял почтенной Лючии Мариньолли немало хлопот.
Веселый, свободный и искристый, Марко как был, так и остался изрядным болтуном. Для торговца это преимущество, да и не только для нее, – а потому некоторые покупатели заходили в его «скромную лавочку» напротив театра не только чтобы закупиться, но и просто поболтать или поделиться сплетнями. Кого среди них только не было: театралы (правда, они как раз основного дохода не приносили), влюбленные, пьяные кутилы, засыпающие цветами актерок, любовниц, подавальщиц в трактирах и вообще кого угодно, лишь бы юбку носила… Кающиеся мужья, что надеялись добиться примирения с помощью большой корзины алых роз (и иногда, наверняка, удалялись из покоев супруги с корзиной, с размаху надетой на голову, и розами, свисающими с ушей).