Были и откровенные чудики: к примеру, алхимик, который скупал цветки алканны и экстрагировал из них «истинный алый пигментум» для придания свойств каким-то своим тинктурам. Или полоумный искатель удачи, готовый платить за донник о четырех листочках или пятилепестковую сирень для своих, как он считал, колдовских ритуалов (видимо, ритуалы не помогали, так как одевался сей господин откровенно плоховато). С этими Марко был тоже весел и предупредителен, но иногда с трудом удерживался, чтобы не раскрыть рот от удивления или, наоборот, не покрутить пальцем у виска.
Были люди странные и даже опасные. Один однозначно сумасшедший с трясущимися руками, который, прознав о похоронах какой-либо особы моложе тридцати, всякий раз покупал белую лилию и относил на ее свежую могилу. Один явный бандит – бравый молодчик с пальцами, усеянными перстнями, и с ним несколько шавок помельче: они здоровались с Марко за руку и обещали, если что, перед кем-то заступиться или с кем-то разобраться. Был человек с цепким взглядом, которого Марко определил как шпиона, но виду не подал. В своих подозрениях торговец цветами оказался прав: однажды шпион попробовал поручить ему вести разговоры на определенные темы с определенными людьми, а о том, что они сообщили, передавать ему за определенное вознаграждение. Марко сделал вид, что ничего не понял и перевел беседу в другое русло, а вскоре странный тип и вовсе куда-то пропал.
Словом, жизнь у Марко была – успевай поворачиваться. Но этой весной она неожиданно обрела еще один, хоть и не совсем новый, смысл.
– Привет, Марко, – сказал с порога Себастьян, студент философского факультета и завзятый театрал. – Мне сегодня самых свежих роз полную корзину. Не, не тех, что со скидкой, там вечно стебли ломаные. Вон те давай, алые.
– Обычно ты более скромен в своих дарах, – усмехнулся Марко. – Влюбился или как?
– Или как, - ответил тот. – Старовата она для меня, хотя…
– Кто она-то?
– О! Госпожа Порпорина, знаменитая итальянская певица, – ответил студент. – Ты слыхал, что она приглашена в наш театр? На третьи роли, но что ж поделать…
При упоминании этого имени сердце Марко совершило головокружительный пируэт. Живо вспомнилось, как завороженно он слушал ее из-за кулис будучи совсем юнцом, когда ему выпадала очередь доставлять в театр цветы из лавки отца в Вене. Внешность ее почему-то не запомнилась, но вот голос… Не голос был, а просто сказка, хор ангелов и пение морских сирен. Заодно память подкинула образы ее самых колоритных поклонников: страшного генерала пандуров с покрытой шрамами рожей, который скупал цветы огромными охапками, а потом того странного полуживого типа, что приобрел единственную кипарисовую ветвь, при виде которой чудесная певица упала в обморок.
– Погоди… – Марко наконец пришел в себя. – А почему на третьи роли?
– В этом-то вся и соль, – вздохнул Бастио. – Потому что она лишилась голоса. Я надеюсь, да и все надеются, что временно. Она, мой дорогой друг, – невинная жертва судебного произвола… Ну, или сетей, расставленных мошенниками, это уж как будет угодно. Ты что, газет не читаешь?
Марко молча пожал плечами. Во-первых, читал он довольно паршиво, а во-вторых, на черта нужны газеты, если все новости можно разузнать от людей, да еще и с такими подробностями, о которых газеты точно не напишут?
– Мужа у нее посадили, – продолжил приятель. – Тут, в Праге. Какое-то мошенничество с наследством, я уже не помню подробностей, но суть не в этом. Так вот, бедная синьора Порпорина, узнав о его аресте, была так потрясена, что враз лишилась голоса. И вот осталась она одна на всем белом свете: без голоса, без денег, без мужа, хоть иди и милостыню проси… Но добрый синьор Моллинари не дал ей пропасть. Но он и не дурак: вот увидишь, как сейчас народ в театр повалит, а уж если у нее потом голос восстановится… – Бастио мечтательно поднял глаза к небу. – Короче, давай штук двадцать вон тех роз, и я пошел… Можешь, кстати, хотя б еще пятОк в долг накинуть?