– Вот как, друг мой? – улыбка правительницы стала острее бритвы. – Может, все дело в том, что в те годы, когда Имерия в опасности, ее гражданам стоит уделять меньше внимания эзотерическим изысканиям, перемежающихся антиправительственными лозунгами? На этой плодородной – хорошо, черт побери, унавоженной! – почве, как ты, наверно слышал, отлично прорастают семена заговоров. В том числе, – тех, которые инициированы иностранными шпионами…
– А ты знаешь, Резль, что на этом кормится целая армия гнуснейших доносчиков? – в голосе императора прорывалось отчаяние. – Что они уже откровенно требуют с людей взятки за возможность избежать ареста?
– Ничего, ими тоже займутся, – его супруга пожала плечами совершенно царственным жестом, как умела только она. – Сразу после господ из тайных обществ.
– Но все же… – муж и соправитель смотрел умоляюще. – Может быть, ты все же объяснишь мне?
– Нечего объяснять. Ты, конечно, не в курсе, в работе на кого подозревают этих арестованных?
– Нет…
– Ну вот и хорошо, – она снова улыбнулась: ласково и по-доброму, как дурачку. – А сейчас прошу меня простить – дела. Можешь, кстати, тоже возвращаться к своим… делам. К принцессе Ауэршпергской или кто там нынче занимает сие почетное место.
– Что ж, дорогая, – Франц-Стефан кривовато усмехнулся. – Я думаю, и у тебя найдется, кому утешить великую императрицу в промежутке между великими делами, – скажем, твой красавец-телохранитель… Кстати, что-то его в последнее время не видно и не слышно.
– Я его уволила, – бросила Мария-Терезия. – В том числе и из-за этих дурацких слухов. Впрочем, сам виноват – не надо было рождаться таким смазливым. Ничего, найду себе нового охранника, – благо, комиссованных военных нынче как грязи.
Он вздохнул, коротко кивнул и направился к выходу, буквально чувствуя спиной ее неприязненный взгляд.
– Знаешь, Резль… – муж обернулся к императрице уже в дверях. – Ты становишься все более и более жестокой.
– Положение обязывает, – ледяным тоном ответила она.
Когда за императором закрылась дверь, маска холодного спокойствия на лице Марии-Терезии сменилась гораздо более человеческим выражением печали и усталости. Человек, только что покинувший ее кабинет, никогда не мог понять – не хотел понимать – насколько часто он причиняет ей боль.
"Вы слишком разные, – когда-то давно наперебой предупреждали ее родственники и приближенные ее отца. – Он слишком легкомыслен, сложно представить себе худшего правителя". "Ничего, – отвечала со смехом молодая, храбрая и по уши влюбленная наследница престола. – Если бы он был таким же, как я, мы стали бы двумя медведями в одной берлоге и поубивали бы друг друга".
Тогда, двадцать шесть лет назад, она все же настояла на своем и вышла за него – красавца, повесу, герцога без герцогства, "политическое ничто", как метко выразился принц Савойский, – и все пошло именно так, как ее предупреждали. Все эти годы она вывозила на себе и тяжесть государственного правления, и ужасы долгих войн, которые не сама начинала, и воспитание двенадцати выживших детей, и скорбь о трех дочерях, которым повезло меньше, и втором сыне, которого унесла болезнь на шестнадцатом году жизни. Ее дорогой Франсуа в первые, наверно, лет десять был с нею мил и нежен, хоть и упрекал порой за излишнюю суровость, но ничего и знать не хотел о ее трудах и бедах, предпочитая заниматься чем-то более приятным: музыкой, сбором коллекций, разнообразными сердечными увлечениями... Сейчас же она, дама сорока пяти лет, интересовала его еще меньше, чем когда-либо. Это себе (да и окружающим) Мария-Терезия казалась правительницей на пике своей формы: опытной, весьма неглупой, умеющей держать удар и договариваться с кем угодно, благодаря поистине железному здоровью – все еще красивой. С точки же зрения мужа его "милая Резль" стала теперь просто скучноватой старушкой. Да, она смогла заставить всю Европу уважать себя, но не могла внушить любовь к себе своему никчемному супругу, которого, несмотря ни на что, продолжала любить так же сильно, как в самом начале... Нелогично, совершенно бессмысленно, – но что ж поделать...
Императрица вздохнула и потерла покрасневшие глаза, возвращая себя на грешную землю к бесконечным текущим делам.
«Никаких результатов, – напомнила она себе. – Облавы, допросы – и никакого толка, хотя метла метет исправно. Впрочем, я продолжу, пусть он и прав насчет доносчиков. Более того, вчера мне доложили о нескольких убийствах в Праге: двое полицейских, трое каких-то мутных обывателей, – наверняка из тех, кто сотрудничал с полицией. И один тип, который был под наблюдением как возможный агент. Воистину, посадив в тюрьму Трисмегиста и его супругу, я сделала им только лучше. Обезопасила их от произвола своей же полиции и каких-то пока невыясненных убийц»…