Зато второй «посвященный» был прибран к рукам довольно надежно. Шарлатан был арестован случайно, при попытке выдать себя за чудесно вернувшегося с того света и присвоить чужое наследство. Жадность сгубила кошку, вполне стандартная ситуация. Впрочем, в том, что случайностей не бывает, Рихтер был глубоко убежден. Следовательно, имела место не случайность, а грамотная подстава. Похоже, Трисмегиста сдали свои, этакий заговор внутри заговора: тоже ничего нового, обычное дело в истории.
Только что авантюриста опознал еще один пройдоха – прусский военнопленный, который еще с пятьдесят седьмого прохлаждался под подписку о лояльности в одном из задунайских городков, ожидая, когда его обменяют на кого-нибудь по договору. Самое смешное, что этот тип оказался шпионом Англии в стане союзника, – этот момент прохлопали в самом начале. Ничего, нет худа без добра. Шпион оказался жидковат, без внутреннего костяка, и здорово боялся боли, а потому рассказал многое о прусских и английских агентах… Информация малость устарела, но шикарно очерчивала общую картину и «почерк» чужих разведчиков – то топорный, то элегантный, что давало возможности для прогнозов. Да и сохраниться эта часть сети могла, раз у ее несколько лет не тревожили… Про чертов «Орден» этот тип, правда, не знал ничего, но про авантюриста (а заодно и «господина полотера») и их похождения в Англии рассказывал прямо какие-то чудеса. Похоже, ловчила-шарлатан на кого только не успел поработать: и на пруссаков, и на «Орден», а если его как следует допросить, – то еще и не такое расскажет…
Рихтер вышел из тюремного здания, кивнул своей охране и устало прищурился на неяркое осеннее солнце. Он не спал два дня (никогда не понимал тех, кому легко спится в карете), теперь же, когда дело было почти окончено, предвкушал минуты заслуженного отдыха. Впрочем, пока чиновник преодолевал десяток шагов от ворот тюрьмы до кареты, под ноги ему успела броситься бедно одетая молодка, что-то тараторящая на местном наречии. Рихтер сначала отмахнулся, потом, вопреки своему обыкновению, прислушался… Потом заинтересовался: ну надо же как одно к одному все ложится!
***
– Господин судья, – мой голос звучал жалобно, да и сама я выглядела так, что камень бы прослезился: тощая босая баба с заметным животом, на руках которой, цепляясь ручонками за шею, сидел один младенец, а второй, постарше, держался за обтрепанный подол.
Впрочем, господина Рихтера, чиновника по особым поручениям, а тем более его охрану, мало волновало бедственное положение кого-либо.
– Господин судья, я вдова сержанта и честная женщина, – я забежала вперед, путающаяся в ногах Магдичка серьезно затрудняла проход по переулку, а попросту отшвырнуть с дороги беременную бабу и маленькую девочку охранникам не позволяли приличия: чай не на войне, город кругом. – Выслушайте, Христом-Богом прошу, мне есть, что сказать. Муж мой, сказывают, помер в лазарете от какой-то заразы, а потому я не дождалась никакой выплаты за погибшего, хотя он чуть не с самого начала войны служил, его забрали, когда Прагу у пруссаков отвоевывали…
Служака шел мимо – и бровью не повел, будто и нет меня.
– Он у меня, господин судья, грамотный был и писал мне, пока был живой, – поспешно продолжила я. – Да и так рассказывал, он же на побывку приезжал, трижды, – я кивнула на детей. – Нынче вот всех подозрительных под метлу метут, а муж-то мой сам видел, что на ту пору в армии делалось, и сколько подозрительных было там, у него-то глаз наметанный, он прежде тюрьму охранял…
Чиновник шел как шел, но в глазах его появился интерес, да и в самом облике что-то неуловимо дрогнуло: словно волна прошлась по глади болота.
– В одном их полку трое таких было, да и выше тоже, и все в чинах, – продолжила я. – Потом-то кого повыбило, кто-то в плен попал, но иные и до сих пор на месте осталися… Муженек писал, что вот потому-то мы войну и проиграли, что много было таких, кто пруссакам на мельницу воду лил, он и докладывать на них пытался, – только его за то и перевели на самую-то передовую, да еще и в солдаты разжаловали. Так вот он и сгинул через свою правду, – я громко всхлипнула. – Стало быть, господин судья, он героем был, муженек-то мой, и вдову его с детками малыми никак без помощи оставлять нельзя… Вот глядите, тут у меня все письма его, – а там и фамилии, и кто чего говорил…