***
Висконти умер последним. Истинный патриций, отдаленный потомок средневековых властителей северной Италии, он всегда имел сверх всякой меры горячий нрав, но мог похвастаться невероятной удачливостью, – вот и теперь… На сей раз выхода не было, и он пережил остальных ровно настолько, сколько было нужно первому ряду стрелков для того, чтобы слаженно сделать шаг в сторону, пропуская второй.
– Огонь!
С одной стороны зала обрушилась часть идущей поверху галереи, откуда велась предательская стрельба по отряду, приглашенному на аудиенцию к королю. Впрочем, грохот валящихся вниз камней и перегородок, что увлекли за собой нескольких обреченных солдат, никак не повлиял на точность стрельбы остальных. В тело уцелевшего в бойне Висконти врезались сразу несколько пуль, выстроив на его спине правильную, словно с игральной кости, «пятерку» и мгновенно проложив путь к его сердцу и легким, прочие вошли в тела умирающих или уже убитых. С двадцатью восставшими, ренегатами Ордена, что считались ценным приобретением английской короны, было покончено в считанные минуты.
«И ведь это я, – думал в это время немолодой усталый человек, замерший с тростью в руках посреди одного из залов дворца Сан-Суси, – я, Клод Швайцер, маг и философ, присвоивший себе красивый латинский псевдоним, привел их туда. Пообещал реальное дело, достойное таких, как они, для начала, – на службе сильным, а затем, как знать, под их собственной властью. Человек – эгоистичное существо, поступки которого диктуются исключительно собственной выгодой, а дружба, как и всякого рода привязанности, проистекает из стремления к своему удовольствию, но все же…»
Философ сжал руками виски. Он знал: голоса и проклятия умирающих будут звучать в его ушах всякий раз, как он позволит себе об этом вспомнить…
Вокруг него ничего не изменилось: те же высокие окна, картины на стенах, шум мельниц где-то в отдалении, лучи солнца на паркете. Он, спасшийся благодаря случайности и прихотливой воле прусского короля, был жив и пребывал в покое, и самой большой болью, которую он чувствовал, была боль в пораженных подагрой пальцах ног. Но не в душе, нет-нет. Души, как известно, не существует…
Мрачные думы были прерваны внезапным появлением монарха. Король вошел как всегда: быстро и попросту, – никаких слуг, распахивающих перед ним двери, никакой медленной величавой поступи. «Дельный человек, – в очередной раз подумал вершитель, глядя на приближающуюся к нему через пустоту большого зала невысокую сухопарую фигуру в мундире. – Когда-то это меня восхищало. Сейчас – одновременно пугает и заставляет завидовать…». Он сообразил поклониться лишь в самый последний момент, но королю, казалось, не было до этого никакого дела.
Две изящных левретки, что вечно сопровождали короля, вопросительно смотрели на бывшего адепта влажными черными глазками.
– Вижу по вашему лицу, Щвайцер, что я несколько опоздал с известиями, – начал король доброжелательным тоном, впрочем, взгляд его серых глаз был не менее пронзителен, чем обычно. – Недаром говорят, что маги – да и просто близкие друг другу люди – за версты чувствуют беды и радости своих собратьев: сильные эмоции наверняка порождают какие-нибудь вибрации эфира или что-то подобное… А уж тем более смерть… Ну что же, друг мой, на сей раз вы не пожалели, что задержались в Пруссии? Я могу вполне официально подтвердить: ваши люди умерли очень нехорошей смертью. Все без исключения, милость не была оказана никому: их попросту обманом собрали вместе и перестреляли в упор, словно опасных диких зверей.
Философ продолжал хранить молчание. Он не признавал существования такой нравственной категории, как совесть, а столь бесполезную вещь, как раскаяние, и вовсе считал глупым пережитком деградирующего христианства, однако… Откуда взялась эта тяжесть в груди, эта боль, что перекрывала даже «выстрелы» от пораженных болезнью суставов?
– Ну-ну, мой дорогой философ, не стоит так расстраиваться, – продолжил просвещенный монарх. – Мне тоже не нравится сложившаяся ситуация: молодой король не просто отверг мой ценный подарок, но сделал это максимально варварским способом. Чего ради, спрашивается, мы с вами прилагали такие усилия, – чтобы получить на выходе два десятка изрешеченных пулями мертвых тел? Ей-Богу, его предшественник нашел бы этой команде более разумное применение, а уж я – тем более.
Правитель вздохнул. Его собеседник продолжал молчать, что было не очень-то вежливо в качестве ответа коронованной персоне. Впрочем, великий король был лишен обычной монаршей спеси, – или, по крайней мере, был слишком умен, чтобы не проявлять ее внешне.