– А знаете, Швайцер, – продолжил он веселым голосом, – задержитесь-ка здесь еще: в сложившейся ситуации так будет безопаснее для всех. К тому же мне приятно ваше общество, и меня развлекают наши беседы о судьбах мира. Знаете, идеи, изложенные в вашем труде «О разуме» настолько перекликаются с тем, что думаю я сам, что я поначалу даже радовался тому, что обрел родственную душу. Впрочем, быстро перестал, – ибо родство душ, согласно вашей же философии, такая же ложная идея и замшелый анахронизм, как многое другое. Знаете, ваши рассуждения о собственном интересе как единственном критерии достоинства вещей и персон, о выгоде общественного договора для сколь угодно сильной личности – просто в силу необходимости переложить удовлетворение части своих потребностей на других людей… Разумеется, не вы первый пришли к этой мысли, но сейчас она как никогда актуальна. Я считаю, в Парижском парламенте сидят круглые идиоты, которые не умеют понимать смысл прочитанного, – а скорее, просто верят на слово любому своему коллеге, что дал себе труд бегло пролистать философское сочинение, даже если оно изложено вполне доступным языком. Иначе они не стали бы объявлять ваш труд вне закона за подстрекательство к бунту против общества, – черт возьми, да ведь в нем декларируется совершенно обратное!
Вершитель молчал, так и этак пытаясь свернуть рукой набалдашник трости: будь он посильнее, дорогой крепкой вещи наверняка бы уже пришел конец. Он поднял глаза и быстро отвел взгляд, встретив ледяную сталь в устремленных на него глазах короля.
– Ну что вы так уставились на меня, дорогой маг и философ? – изрек правитель уже гораздо более раздраженно. – Вы лишились дара речи? Или вам тоже решительно нечем заняться? Нет, мне вовсе не требуется ваша помощь в военных действиях: с текущей ситуацией я недурно справился сам, а дальше – будет видно. Единственное, о чем я попросил бы вас: избавьте меня уже от вашей тайной организации. Меня и мир заодно. Да-да, Швайцер! Вы будете единственным выжившим, последним вершителем на земле, да и вообще последним из Невидимых. Вам стоит применить, как вы это умеете, ментальное воздействие: любое, лучше всего незаметное на первый взгляд, – и пусть они хоть сожрут друг друга. Не говорите мне, что не сможете избирательно действовать только на своих: я уверен, у всех вас есть некая отличительная черта. Нечто, что вас объединяло. Да хоть слова клятвы, черт побери! Ваши люди сейчас разобщены, они терпят поражение, – а к поражениям привыкнуть сложно. Уверен, каждому из них сейчас найдется, за что ненавидеть своих вождей и соратников, – ну, хотя бы кого-то из них. Не беда, если это подействует не на всех, – думаю, даже каждый десятый из ваших сможет наворотить такого, что Орден будет подорван изнутри гораздо надежнее, чем смогли это сделать ваши боевые маги своим не самым логичным бунтом. Отвечайте честно: это возможно?
– Думаю, что возможно, Ваше величество, – угрюмо промолвил бывший предводитель бунтовщиков («Теперь – предводитель мертвых», – подумал он про себя). – Ваш острый ум воистину позволяет вам преодолеть пропасти. Я не то, чтобы совершенно уверен в успехе, – у меня просто не было возможности проверить свои разработки в деле. Вместе с тем, именно я, в отличие от прочих, тратил много времени как раз на поиск методов воздействия не только на критические точки истории, а именно на отдельные малые компоненты. Магистр думал о том, чтобы найти моим результатам совсем иное применение, но…
– Действуйте, Швайцер, – перебил монарх, поморщившись при слове «магистр». –Воспринимайте это как эксперимент. Точечное воздействие, или как там вы мне говорили?..
Философ обреченно кивнул.
***
– Сообщение от господина Рихтера, Ваше величество. Вы просили доложить, как только…
– Спасибо, я буду через минуту, – императрица дождалась, когда секретарь закроет за собой дверь, и обернулась к своему наследнику, с которым только что о чем-то толковала сглазу на глаз. – Прошу меня извинить, сын, но с нарядами своей дорогой супруги ты разберешься и без меня. Как и с добрыми вестями. Свое одобрение я уже высказала, так что смелее.
Императрица ободряюще кивнула и вышла из залы.
«Господи, кого я вырастила? – думала она на ходу. – Не дурак, напротив – очень умный, но вот эта замкнутость и доведенная до абсурда скромность… Каким он будет правителем? Честность – дело хорошее, но он же прямой, как палка и такой же деревянный: ни гибкости, ни способности к компромиссам. Немудрено, что молодая жена не смогла сразу разглядеть в нем положительных черт, считая его странным и даже глупым. Ума не приложу, как они ухитрились в первый же год родить дочь, – по инерции, не иначе. И вот теперь моя невестка, кажется, ждет наследника… Радоваться надо, а он словно боится. Ладно, к делу».