– Ну уж нет… – начала я.
– Еще как да! – она из последних сил приподнялась на локтях. – Ты не знаешь всего, а меж тем, эта эпидемия… Она, помимо всего прочего, подорвала то, что еще соединяло нас. Что давало надежду и силы бороться. Да, кто-то умер, но выжившие… Я слышала, что многие сходят с ума. Идут вразнос. Бунтуют, затевают свары с собратьями, закладывают властям своих… Я не думала, что такое случится, ведь не происходит ничего по сути нового. Вспышки этой дряни всегда были обычным делом: чуть не в каждой семье хоть кто-то один умирал от нее… Но не сейчас. Я чую, что вместе с этим поветрием на нас наступает тьма. Живая, разумная тьма, и вот она берется за меня, смеясь мне в лицо. И за тебя тоже, хоть тело твое и не пострадает. И за многих, многих других наших братьев… Она разрушит нас и осиротит. Нас всех, ты понимаешь? Теперь всяк сам за себя!..
Я помотала головой.
– Ты не должна рисковать, ухаживая за мной, – продолжила Мадлен. – Не перебивай, идиотка, мне и так тяжело говорить!.. Во рту тоже лезут язвы. Катрин переболела и уже почти здорова, – поручи ей скармливать мне пищу и снадобья. От того, что ты шепчешь надо мной свои заговоры, толку мало, а творить то, что делают колдуньи от безнадежности… То, что я слышала: обменивать жизнь на судьбу и так далее. Слышишь, я этого не позволю! Я… слишком хорошо к тебе отношусь. И к твоим детям, к твоим близким. К Карлу. К Альберту. Если с тобой, не дай бог, что-то случится, – трупов будет несколько больше, чем один. Ты для них – как воздух. Да, и для Альберта тоже, а потому и думать не смей… Давай сюда свое вино и иди. Я выпью и буду спать. Иди-иди, мать твою разэтак! И не возвращайся…
– Вернусь, – ответила я. – Тогда и посмотрим, кто из нас воздух…
***
Карты ложились хуже некуда: по раскладу на каждую ветку, а болезнь и смерть выпадали на них ничуть не реже, чем обычные дороги и хлопоты.
– Ты на нее гадаешь? – Катрин, уложив спать моих девчонок, тихонько подошла сзади, робко тронула за плечо.
– Можно сказать, что не гадаю, а провожу разведку. Узнаю, как выйти из окружения…
Надо сказать, то, что я узнала, не нравилось мне с самого начала. Оспа была везде, на всех ветках судьбы – даже там, где все шло вовсе по-другому, где были другие страны и другие войны, где не было ни Мадлен, ни меня. Эту вспышку хвори было не обойти, – как нельзя обойти пожар, когда горит весь лес. Ее приход был неизбежен, как приход зимы за осенью, и куда бы я ни повернула, – она шла мне навстречу, волоча за собой усыпанный грязными пятнами саван, растягивая в улыбке покрытые корками растрескавшиеся губы.
«Я здееесь! – ее шепот звучал торжествующе. – И здесь. И там. Везде».
«Хорошо, сударыня хворь, – отвечала я, – но тебе же не обязательно ее трогать?».
«Неее», – щерился щербатый рот. Ее глаза были мутными и бездумными, как бывают у людей, совершенно обессилевших от долгой лихорадки.
«Так отойди!» – просила я.
«Обойдешься! – она смеялась, и изо рта ее тянуло гнилью. – И обойдешь. Не барыня».
Не в добрый час ты приехала сюда, Мадлен. Ты говорила: газета, сообщение о необычном судебном процессе, не обратила бы внимания сразу, – могла б еще надолго зависнуть в Париже…
***
Развилка!
– Черт, откуда так тянет дымом?
Пожарные колокола на караулке звонили вовсю.
– Что там горит?
– Говорят, типография. Книжки, газетки. Пусть горят, умники, мать их.
– Ты дурак, Гийом? А если дальше перекинется? Полгорода к чертям выгорит. Ты молодой, ты не помнишь, как пылал Божий Приют, и сколько трупов нашли потом…
Полгорода не выгорело, пожар погасили быстро. Газета не вышла, кто-то понес убытки, кто-то из типографских рабочих лишился работы, – а кто-то из городской бедноты нашел ее хоть на время, растаскивая обгоревшие развалины…
– Магда, ты знаешь… – Готлиб стоял у окна и смотрел встревожено. – Нынче вороны, из тех, что кочевали с востока на запад, болтали, пока их не спугнул пожар. Об аресте человека, который выглядел как святой…
– Боже, что за бред ты несешь? Какое мне дело?
Она получила известие с курьером две недели спустя, и была в Праге еще через неделю…
Нет, ты не должна сюда ехать!