Как такое вообще могло произойти между нами? Я чувствовал себя как во время какого-то приступа. Когда она исчезла, у меня все мышцы были сведены судорогой. Даже челюсти. Но что я сказал бы ей? С чего начать объясняться в моём положении? Я четыре или пять дней ни с кем не разговаривал.
Только с тобой. Хватит, дай мне уснуть!
Полночь. В дверь стучат три санитара из санэпидстанции. Проворно отодвинув Майю, они набрасывают сеть на мою половину кровати. Майя прижимает к губам дрожащую руку, как принято в подобных случаях: «Пожалуйста, не забирайте его!» «Мы его не забираем, — смеётся санитар, — мы его на месте пристрелим».
Но тут выясняется, что меня нельзя убить. Я вечен, как ничто…
Забыл сказать — когда я шёл обратно, то, может быть, из-за того, что произошло, или из-за того, что я уже несколько дней не видел человеческого лица, мне вдруг стало ясно…
Сейчас, одну минутку…
Нашёл какую-то забегаловку и просидел там целый час — в мозгах была путаница. Я думал о том, что где-то во вселенной должен быть другой мир — мир, о котором мы однажды говорили, — озарённый светом, достойный мир. В котором каждый находит то, что ему предназначено, и каждая любовь там — настоящая, а в качестве приза — вечная жизнь. Я, конечно, сразу подумал о тех, кто даже там не может жить, не приспособлен к такому льющемуся через край добру, — о проклятых, которые кончают там самоубийством.
Я сидел, глядя на прохожих, и размышлял о том, какого наказания заслуживают те, кто кончает там самоубийством. Где бы ты сейчас ни находилась, Мирьям, посмотри вверх (я всегда представляю тебя, погружённой в себя — такой, какой тебя увидел) и скажи, не в этом ли причина? Причина уродства, чужеродности, временности, трусости, вечной удручённости и всех оставшихся букв нашего с тобой эсперанто? Я имею в виду, что здесь у нас — колония, где отбывают наказание заключённые того мира, и каждый, кого ты видишь вокруг — будь то женщина или мужчина, старик или юноша — однажды уже покончил там с собой.
Посмотри сейчас на первого встречного и скажи, не кроется ли в его лице, хотя бы в одной его черте, признание соучастия в преступлении? (Оно может прятаться в носу, в опущенных губах, во лбу, но чаще всего — в глазах.) Я сегодня утром не встретил ни одного человека, у которого не было бы такой черты лица. Я видел её даже у самых красивых…
Даже у детей. На пляже была группа. Я стоял и смотрел на них. Дети шести-семи лет, и почти у каждого была какая-то первая чёрточка, выражающая обиду, склочность и вину (главным образом вину).
Какое там спать! Сюда не спать приходят, в эту обитель извержений! Полвторого ночи, а всё вокруг кипит. Каждую минуту где-то хлопает дверь. Двадцать четыре часа в сутки — беготня по коридорам и звуки сдерживаемого смеха (над чем они там смеются?) Хотел бы я повстречать одного из них и вытрясти из него признание, где это всё происходит. Где номера с джакузи, зеркалами на потолке и круглыми кроватями. Утром, когда я уходил, я впервые увидел пару «постояльцев». Они спускались со мной в лифте. Мы старались не смотреть друг на друга. Мужчина и женщина, довольно пожилые. Туристы. Они выглядели так «солидно», что я им почти поверил.
А сколько времени прошло у вас, на земном шаре?
Больше из номера не выйду. Я заметил, что снаружи я больше нервничаю, а здесь, как видно, уже привык. Меня даже перестало занимать, что происходит там, за закрытыми дверьми (довольно банальные вещи, как мне кажется). Странно, что можно проводить время, совсем не двигаясь. Засыпаю. Просыпаюсь. Курю, пишу тебе пару слов. Засыпаю. Десять часов прошло.
Мысли, когда они не натыкаются на мысли других людей, способны вмиг уноситься на край света… Сходить с ума и тут же возвращаться.
Но и это в последние часы утихло. Всё слегка приглушено и невозмутимо. Я даже голода не испытываю.
Чтобы читать твой мелкий почерк, мне нужно иногда буквально прижиматься к стене. Видела бы ты, как я перемещаюсь вдоль и поперёк стен!
А если бы я позвонил, ты отважилась бы приехать сюда? В такое место? (Моя хорошая девочка с лицом пятидесятых. Я не поступлю с тобой так!)
Я наверно опять на минутку заснул. Проснулся с колотящимся сердцем. Три часа утра, а справа, в одной из отдалённых комнат настоящее буйство (здесь это звучит как большие барабаны или поршни, звук совершенно механический). Пока я не заснул, ты всё время была со мной. Я привёл тебя сюда. Лежал и говорил с тобой вслух. Мы беседовали (не помню, о чём). Всякий раз, когда я говорил за тебя, я немного приходил в себя. Полночи ты горела во мне, как свеча.