Рука устала писать. Жалюзи закрыты, и я могу на минутку забыть, что за ними — день или ночь. Не знаю, какие чувства вызовет у тебя этот рассказ. Считай, что сделала для меня доброе дело. Что ты стала для меня колодцем, в который я выкрикнул эту тайну. Я ведь даже самому себе её с тех пор не рассказывал…
Знаешь, а ведь я, наверно, уже много лет тебя ищу — ищу, расточительно блуждая от случайности к случайности, и всё яснее понимая, что ты для меня — как окно в полной дыма комнате. Всё было наоборот: я всегда думал, что случайность — это мой первородный грех, и он же — самый частый из моих грехов, ведь всё самое важное в своей жизни я совершал не вполне умышленно и уж конечно без этого твоего «промедления». Но сейчас до меня стало доходить, что всё не так, и случайность — вовсе не грех, а наоборот — наказание.
Это — довольно страшное наказание, пожалуй, самое страшное, повсюду распространяющее метастазы. Человек думает, например, о ребёнке. Неважно, кто, — допустим, он думает о своём ребёнке; и вдруг он спрашивает себя, как могло получиться, что ребёнок, это чудо творения, родился от случайной, не-неизбежной встречи двоих…
(Тебе случалось писать предложение, которого ещё за минуту до того ты не знала? Нет, не так! Никогда раньше не знала. И вдруг перед тобой — короткий и сжатый приговор, не подлежащий обжалованию.)
Мирьям.
Несколько минут назад (сейчас семь утра) я услышал шорох. Вскочив с кровати (кажется, я задремал) в полной уверенности, что меня хотят ограбить или изнасиловать — здесь всё возможно — я увидел, как кто-то просунул под дверь конверт.
Твоё письмо.
Наконец-то. С расстояния многих световых лет. Похоже, оно пришло пару дней назад и так и лежало на стойке регистрации (конверт покрыт каракулями, рисунками и телефонными номерами, записанными разным почерком). Жаль, жаль, что я не получил его сразу. Оно избавило бы меня от многого. Я ещё не вскрывал его — не могу. Боюсь, что не выдержу этого счастья в моём теперешнем состоянии. И ещё — опасаюсь того, что в нём, того, что ты не решалась мне рассказать. Не уверен, что смогу вынести что-то слишком тяжёлое. Перекурю, а уж потом…
Но чувствую я себя совершенно иначе (как будто мне вернули удостоверение личности).
Ещё минутку. Хочу полностью насладиться ожиданием.
Я заскучал по дому. Позвонил, поговорил с Майей, там всё в порядке. Идо поправляется. Уже несколько дней нет температуры, только опухоль осталась. Наши с ней души немного разгладились. Я слышал в трубке домашние звуки. Она рассказала, что приезжала меня искать. Я молчал. Она тоже. И вдруг — вздохнули вместе. Хоть что-то хорошее — наш одновременный вздох. Меня переполнила нежность к ней — всё же мы с ней друзья. В письмах я был к ней несправедлив. Мне нелегко говорить о ней с тобой — слишком много голосов переплетается во мне. Но она — мой лучший друг в жизни, в реальности. Тебе ведь это известно? Она — свет, тепло, ток моей крови и ткань моей жизни, она — действительно моя повседневная радость. Всё так сложно…
Я сказал, что пока не могу вернуться. Она молчала. Я сказал, что дела мои здесь немного запутались, я попал не туда, куда стремился и теперь вынужден задержаться, чтобы всё распутать. Это касается меня самого, пояснил я. Она сказала — не торопись. Я сказал, что это ненадолго — всего на несколько дней. Она сказала, что, если это для меня важно, то она как-нибудь справится. Я подумал, как она щедра, и как бы я испугался и спорил с ней, если бы мы поменялись местами.
Потом я набрал твой номер, и положил трубку, не дожидаясь ответа. Но даже гудка в трубке мне хватило, чтобы почувствовать себя лучше, — я ещё могу производить звуки, которые слышны у тебя.
Буду читать твоё письмо.
Ещё минутку…
Привет, Мирьям…
Слишком тяжёлая, слишком плотная и слишком сжатая — и тем не менее, смотри, сколько места ты выделила в себе для меня, со всеми моими торчащими локтями!
Я хотел сейчас же, в десять часов вечера, взять такси, примчаться к тебе, обнять изо всех сил, гладить тебя, утешать, лежать с тобой рядом — только чтобы быть как можно ближе к этой истории. К месту, где всё это происходило — с тобой, Амосом и Анной. И с Йохаем.
Ты догадываешься, что сейчас я испытываю тошноту, вспоминая некоторые вещи, написанные мной за эти месяцы. Написанные без умысла — по неведению, чёрствости, глупости, по рассеянности, с жестокостью ребёнка, топчущего птенца. Или эта самолюбивая болтовня о свинке, и что бы ты сделала, если бы подхватила болезнь с такими осложнениями… Как ты меня терпела?!