– Розовые котята?
– У меня еще и со щеночками есть пижама. Завтра увидишь.
Пижамы – это все, что мне нужно на какое-то время. Никакой косметики, никаких кружев, духов и шелков. От меня больше не требуется быть идеальной.
С улицы доносятся крики. Родительский дом расположен в тихом, хорошо охраняемом районе, поэтому шум привлекает внимание.
– Он здесь с семи утра буянит, – бурчит Фанг, не глядя на меня.
– Даня?! – изумляюсь. Муж обычно сдержан, ироничен и спокоен. Не могу представить его взбешенным и буянящим, уж точно не в общественном месте.
Выглядываю в окно – и точно, у ворот Даня спорит с охраной, размахивая руками. Надо же, что делает с человеком потеря удобной жены.
– Твой отец послал его на мужской детородный орган, и ему это не понравилось, – добавляет Фанг.
Еще бы! Наверняка Даня был уверен, что отец встанет на его сторону. Промашка.
– Почему Даня до сих пор здесь? Чего он добивается?
– Он отказывается уходить, пока ты с ним не поговоришь. Твой отец сказал, что ты к нему не выйдешь, и велел нам тебя не беспокоить.
– Отец прав. Пусть Даня сидит на дороге хоть месяц, я к нему не выйду. И ты не смягчайся. Знаешь как в зоопарке пишут: «Животных не кормить»? Так и тут, не выходи к нему, не корми, даже кофе не давай. А то знаю я тебя, ты жалостливый.
– Не к Даниилу. – Поджимает губы.
Отец возвращается ближе к вечеру, кладет передо мной бумаги от семейного адвоката. Учитывая долю в фирме, акции, недвижимость и прочее, раздел имущества простым не будет.
– Быстро же ты! Даня полдня буянил за воротами, он не подпишет.
Отец пристально смотрит на меня, щурится.
– А ты подпишешь?
Беру у него ручку и ставлю подпись.
– Как видишь.
На моем лице не отражается агония, рвущая меня изнутри. Потому что прошло всего два дня, и я до сих пор в шоке от того, что моя любимая, прекрасная жизнь рассеялась как дым.
И потому что я люблю этого гада, все эти годы люблю, а он…
Отец забирает бумаги.
– Если Даниил хочет сохранить работу, то подпишет. А если откажется, то не только будет уволен, но и не сможет найти другую работу в этом городе, – говорит с недобрым прищуром.
От этих слов становится так тепло на душе, что хочется плакать.
По мере того, как я подхожу к отцу, его глаза расширяются. Он не любитель нежностей, но я не сдаюсь, обнимаю его крепко-крепко.
– Спасибо! – шепчу ему в шею.
Он ворчит, но без раздражения, а от неловкости.
– Иди, Кать, займись чем-нибудь полезным, а то мне надо работать.
Я подхожу к двери, когда он меня окликает.
– Ты уверена?
Приподнимаю бровь.
– В том, что хочу развестись с мужем, который мне изменяет и говорит обо мне гадости за моей спиной? М-м-м… Дай подумать. Да, уверена.
– Но ты же его… к нему чувствовала всякое…
– Да, чувствовала, и он этим пользовался. Оказывается, я для него удобная, он так и сказал. И к тому же он мне изменяет, поэтому я должна выкинуть его из моей жизни как балласт.
Отец кивает и выпроваживает меня из кабинета.
Закрываюсь в комнате и достаю со дна сумки телефон. Выключила его, когда ушла из дома, и смотреть на сообщения не хочется, однако надо проверить как дела у подруг. Надеюсь, Даня принял мои слова всерьез, и его друзья покаялись перед женами, потому что мне не хочется самой приносить подругам плохие новости.
Включаю телефон, и он моментально заходится истерической трелью.
Десятки сообщений, почти все от Дани.
Катя ответь!
Не будь ребенком! Ты сама согласилась на этот брак и не имеешь права просто уйти!
Нам надо поговорить!
Три года брака, и ты даже не позволишь мне объясниться?
Катя, где мой темно-серый галстук для синего костюма?