- Служите нам верой и правдой! - махнув бокалом в сторону девушки, пожелал Альфред Моррей.
Его необдуманная фраза повисла над столами огненной руной. Перешептывания быстро смолкли и на несколько секунд в зале стало тихо, как в космосе.
- Мда... - снова многозначительно протянул Дитмар.
Толстяк-асакуриец растерянно заморгал, не понимая что случилось, потом беспомощно уставился на своего соотечественника.
- Вы оговорились, - с жесткой улыбкой подсказал ему Альбиньи. - Вы ведь имели ввиду верную службу инкатора королю?
На лысине и мясистых щеках Моррея стали проступать багровые пятна, красные прожилки на носу налились кровью. Потом пухлые губы разъехались в недоуменной улыбке, и он бодро произнес:
- Разумеется! Разве я сказал что-то другое?
Нож Энтони громко звякнул о край тарелки.
- Вы призвали инкатора Делайн служить верой и правдой вам! - делая акцент на последнем слове, напомнил ему принц.
Его голос звучал, как готовая лопнуть струна, а в глазах читалось желание разбить бутылку или что потяжелее о голову жирного наглеца. Король выдавил из себе разящую фальшью улыбку и успокаивающе коснулся кисти сына.
- Господин Моррей оговорился, сын. С кем не бывает!
Тони шумно втянул в себя воздух и еле заметно кивнул.
Юлиана оглядела гостей. На их лицах читалась жажда скандала: приоткрытые рты, готовые зашевелиться в сплетнях губы, горящие возбуждением глаза.
Пятеро приглашенных, опустив руки на колени, строчили на мобильниках сообщения, трое взахлеб перешептывались. Ладони министра транспорта горячечно подрагивали, а его сосед толкал в бок свою спутницу. Но все без исключения изнывали от желания дать волю языкам. Свора кровожадных собак, мечтающих вцепиться в жертву клыками злословия. Причем, неважно, кто попадет на растерзание: король, Моррей или кто другой. Кости любого будут обсасываться со смаком и аппетитом.
Она перевела взгляд на Карминского. Тот тоже расслабленно скользил взглядом по приглашенным. И тоже выглядел довольным. Нет его лицо было как всегда, сурово и неподвижно, но герцогиня знала, что он сейчас чувствует. Он сам ее научил быстро распознавать чужие мысли и чувства, запоминать малейшие детали внешности человека и его поведения.
Она до сих пор деревенела, вспоминая его уроки. Минуту смотришь на человека, а потом его уводят. И начинаются вопросы: какого цвета у него глаза, шнурки на обуви, какой ниткой прострочен низ рубашки и сколько на ней пуговиц. Вопросов всегда было много, и все разные. Только итог допроса был неизменен: рано или поздно она ошибалась, и тогда человека, что служил учебным пособием, убивали на ее глазах. Хорошо, если сразу...
Зато она очень быстро научилась наблюдательности. С одной стороны приобретенные способности здорово помогали в работе, с другой - мешали нормальному общению с людьми. Тяжело хорошо относиться к человеку, которого видишь насквозь.
Молчание давило на зал могильной плитой. Первым не выдержал король. Широко улыбнулся, будто ему между уголками резиновых губ вставили распорку. Как дирижер, махнул гостям рукой: мол, хватит глазеть! Ешьте!
Юлиана опустила глаза. Ей было одновременно больно и страшно за королевскую семью. Ее любимую семью... Сквозь болото тягостных переживаний до нее донеслось сочувствующее пожелание Эндерсона:
- Терпения тебе, моя девочка! Тебе предстоит нелегкий путь...
Глава 4
Третий час ночи, а сна нет... Словно он вовсе перестал существовать на Земле... Тони нетерпеливо крутнулся в постели - раз в тридцатый за час, подтянул одеяло к подбородку и сомкнул веки. Нужно заснуть! Завтра с утра занятия с преподавателем, и их лучше проводить на свежую голову!
Вот только глаза почему-то открываются сами по себе, стоит только расслабиться. Он отшвырнул одеяло, сел на постели. Отлупил кулаками подушку, словно пытаясь выбить из нее остатки застрявшего там с прошлой ночи сна. Снова лег, закутался в кокон.
За окном тихо шелестела листва. Никак ветер поднялся? Или это звезды шелестят? Манят, зовут его к себе... Где-то далеко среди них, на сиреневом Эллиуме, живет бог, из частички которого он создан. Во всяком случае так утверждает отец.
Тони сконфуженно рассмеялся. Он так и не привык к мысли о том, что в нем есть что-то от инопланетного Абсолюта. Какое из него божество? Скорей, ничтожество. Да еще и болезненное до невозможности. Живет от пересадки до пересадки. Отец даже в университет его боится отпускать - учителя приходят прямо во дворец. Стыдно-то как! Словно он дошкольник какой-то, с которого ни на минуту глаз спустить нельзя. Как был папенькиным сынком, так и остался. Возможно, им и умрет...