Возле нее суетливо толпились приглашенные. Их восторженные аханья, пожелания успехов и прочая болтовня сливались в монотонный гул. Девушка стоически выслушивала все это, периодически благодарно кивая.
"До чего же ей идет мундир!" - расслабленно привалившись к стене, подумал Эдмунд. - "Прямо воплощение Немезиды, с манерами и осанкой королевы. Бедный принц!"
Хоть Жнец и был сухарь сухарем, но женскую красоту ценил до сих пор. Тем более, столь необычную. Давным-давно у его матери была дивно красивая фарфоровая кукла работы знаменитого мастера. Будучи ребенком, он подолгу сидел рядом с ней. Вглядывался в серые кристаллы ее необычайно выразительных глаз. Наслаждался завораживающейся полупрозрачностью слегка покрытой румянцем кожи. Осторожно проводил пальчиком по четко очерченным губам. Ему все время казалось, что кукла живая. Что дыхание вот-вот всколыхнет ее грудь и она проснется от своего странного сна.
Юная герцогиня напоминала ему эту куклу. Та же белая, полупрозрачная кожа. Те же серые глаза. Та же аристократическая изящность линий. Только волосы другие. У куклы были длинные светлые локоны, а волосы Юлианы - прямые, глянцево-черные, спускались чуть ниже подбородка.
Эдмунд всегда удивлялся, откуда в этой девушке было столько жизненной силы и непреклонности. За годы учебы он провел ее через все круги ада, из кожи вон лез, чтобы она покончила жизнь самоубийством и избавила его от необходимости учить ее, но она все выдержала. И это подкупало. В глубине души он даже гордился ею. Но собой больше. Ведь именно он превратил падающую в обмороки плаксу в девушку с железной волей. К сожалению, одного этого недостаточно, чтобы работать инкатором.
- Что-то я размяк! - с усмешкой пробормотал Карминский. - Хотя оно и понятно - молодость вспомнил. Самого ведь когда-то так чествовали!
Он завертел головой, выискивая короля. Тот стоял на внутреннем балконе, с умилением глядя на новопосвященную, разве что слюни от счастья не пускал. Но его можно понять. Добился-таки своего, хоть и за его, Жнеца, счет. Впрочем, как всегда. Его величеству приходит в голову очередная сверхценная, почти невыполнимая идея, а воплощать ее в жизнь приходится инкаторам.
Карминский просунул платок под воротник мундира и стер выступившие на шее капельки. Чертов мундир, варишься в нем летом, как картошка. Впрочем, это единственный его недостаток. А вот достоинство несомненное: окружающие смотрят на него так, словно он соткан не из нитей, а из всесилия и неотвратимости страшной кары за любую неугодную государю мысль.
Вернув платок в карман, инкатор поднялся на балкон и стал рядом с Обероном. Не отрывая глаз от своей воспитанницы, тот с укоризной произнес:
- Эдмунд, ты все пропустил!
- Простите, Ваше величество, но у меня есть дела поважнее, чем этот фарс.
Король сердито повернул к нему свое когда-то красивое, а ныне изможденное болезнью лицо. На его обтянутое фраком плечо упала пара тусклых русых волосков.
"Интересно, если он в свои сорок два выглядит на пятьдесят с лишним, то что с ним будет лет через десять?" - подумал Жнец.
- Ты до сих пор считаешь, что женщина не может быть инкатором? - спросил Оберон.
- Никогда не была и быть не может! Это - мужская работа! Тяжелая, грязная и неблагодарная!
Монарх приоткрыл рот, чтобы продолжить длившийся уже шестой год спор, но передумал и снова обратил взор на неестественно прямую фигурку девушки. Смотреть на нее ему было куда приятней, чем на старого брюзгу.
- Не порть мне праздник! - уже миролюбиво попросил он. - Я больше пяти лет ждал этого дня! И до последней минуты не верил, что она согласится принять сан! С ее-то отвращением к манипулированию и насилию!
- Она идеалистка! - с оттенком презрения обронил Жнец. - А идеалистами управлять проще всего! Вбей им в голову несколько высоких целей, придумай убедительное оправдание беспределу, и вот они уже готовы творить его сами, разумеется, во благо человечества! К тому же, вы весьма умело укоренили в голове Юлианы мысль, что после вашей смерти они с Энтони смогут перекроить управление страной на свой лад. Издадут справедливые законы, прогонят прочь негодяев вроде меня и утопят Талинальдию в своей вселенской любви. Ради такой высокой цели эта альтруистка костьми ляжет!
- Думаешь, она не сломается, когда осознает весь груз взваленной на нее ответственности? - забеспокоился Оберон.
- Она не сломалась после пяти лет моей дрессировки, а этого еще никому не удавалось! - хмыкнул инкатор. - Но работа - не учеба, хотя благодаря мне она уже достаточно хорошо в ней разбирается. Конечно, не настолько хорошо, чтобы отдавать ей одну из высочайших должностей в стране...