С тех пор так и повелось. Из века в век королям служили трое умнейших мужчин, каждый из которых был незаменим и уникален по-своему. Сохраняя видимость добрых отношений, они жестко конкурировали друг с другом, не спуская соперникам ошибок. А их совершали все, даже самые предусмотрительные. Рано или поздно инкаторы оступались, вручая тем самым коллегам, а через них королям оружие против себя. Своего рода строгий ошейник, позволявший держать этих могущественных политиков на коротком поводке.
Впрочем, шантаж был привязкой далеко не всегда, куда чаще в ход шел пряник. Упоительно сладкий, замешанный на богатстве, вседозволенности и щедрых наградах за особо ценную информацию.
И пока эти церберы навевали на народ ужас своим всесилием, их хозяева занимались куда более волнующими их самих вопросами. Например, Оберон искал средство излечить своего сына, который страдал редчайшим генетическим расстройством.
Он со щемящей нежностью посмотрел на стоящего рядом с Юлианой наследника. Тот заботливо поддерживал девушку под руку, словно боялся, что она вот-вот упадет.
Приглядевшись, король понял, что вероятность этого не так уж мала: герцогиня едва дышала от волнения. Впрочем, это было понятно только тем, кто хорошо ее знал, а таких было всего трое: он сам, его сын и Карминский. Энтони вообще ее чувствовал, как самого себя.
Оберон прикинул, как Юлиану видят остальные и успокоился: спокойная, даже отрешенная, величественная. Скоро на страже интересов принца станет усовершенствованная и более энергичная копия Жнеца, лучшего из его слуг. Назначая ее учителем Карминского, король рассчитывал, что эта сообразительная девочка за годы учебы изучит его, как свои пять пальцев, ведь чтобы противостоять Эдмунду, нужно знать его самого, его образ мышления и его приемы досконально. Кажется, эта затея удалась.
Король снова залюбовался своей протеже. Из них с принцем получилась бы отличная пара, если бы не одно весьма существенное "но", о котором знал только он, король. И у Тони никогда не получится связать себя с этой девушкой узами брака, как бы он об этом ни мечтал и сколько бы нервов не измотал отцу по этому поводу.
Карминский встал со скамьи и завертел головой, словно выискивая кого-то.
- Что, Хиггинс тоже не пришел не церемонию? - расплываясь в радостной улыбке, поинтересовался он.
- Не пришел...
- Вот и первый плевок в инкатора Делайн!
Король надулся. Недаром сын зовет Эдмунда троллем. Кто-кто, а Жнец никогда не упустит случая сказать колкость или поплясать на чужих больных мозолях, причем становится в такие моменты неимоверно болтливым.
- У него приступ панкреатита, - буркнул Оберон, прекрасно понимая, что повторяет чужую ложь. - Сильные боли и рвота.
- Надо же! - Карминский и мотнул головой в сторону вьющихся вокруг герцогини чинуш. - Меня тоже подташнивает от этого действа. Хотя я бы на месте Хиггинса придумал себе почечную колику.
- Он хотя бы каким-то предлогом озаботился, а ты и до этого не снизошел! А ведь Юлиана - твоя ученица!
- К счастью, больше нет! Простите, Ваше величество, но мне пора уходить. У вас сегодня гости, а к их приему еще не все готово, - коварно сменил тему Эдмунд.
Оберон бросил на бесцеремонного старика очередной сердитый взгляд, но смолчал, втайне радуясь, что когда-то намертво привязал к себе этого монстра
страшной тайной. И хотя держать его в узде было все труднее, король знал, что Карминский будет служить ему до самой смерти, ибо, если тайна вскроется, против Жнеца ополчится весь мир. К счастью, Эдмунд это хорошо понимал и, пусть не безропотно, выполнял все возложенные на него поручения. А что вечно ворчал - не беда. Оберон давно привык к его резким, но в большинстве своем правильным высказываниям.
Упоминание о скором приезде асакурийских кредиторов-приятелей вдруг разлилось по его груди едкой желчью тревоги.
Инкатор поклонился, собираясь уходить. Его зачесанные назад волосы сверкнули сталью седины. Что в волосах сталь, что в характере. Оберону иногда казалось, что это не человек, а киборг. Вот сдери с него кожу, а под ней окажется один металл. И микросхемы, в которых хранятся терабайты собранной на всех информации. Потому что не может живой человек быть таким черствым. Настолько расчетливым и бездушным, что король в душе и сам побаивался его. Но ценил, как никого другого.
- Эдмунд, ты все знаешь! Как они на самом деле относятся ко мне? - неожиданно спросил он.
Его голос дребезжал, как ненастроенный рояль. Мысль о том, сколько он задолжал, изводила его хуже рака, но как поднимать балансировавшую на грани финансового краха страну, не влезая в кредиты, Оберон не знал.