Когда я вернулась в гостиную, Мими закончила разговор, и по ее лицу текли слезы. Я положила пакет и схватила коробку салфеток.
– Где Фрэнк? – спросила она.
– Спит. Что с вами?
– Спит? Это невозможно.
– Как видите, возможно. Я завернула его в плед, уложила на полу в малой гостиной, навалила на него гору диванных подушек и включила канал с корейским языком. Что случилось? У вас что-то болит?
– Всё.
– Приложите лед. Я посмотрю по времени, можно ли выпить еще одну таблетку болеутоляющего.
– Я не об этом.
Мими сняла капюшон и приложила лед к тому глазу, который опух меньше.
– Это пузырь Фрэнка, – сказала она. – Подарок на день рождения. Сначала я купила обычный, голубого цвета, и Фрэнк страшно огорчился. Я целую вечность искала такой, как ему хотелось. Все не решалась купить розовый. Когда я сказала Фрэнку, что сомневаюсь, он заявил: «Розовый – это индийский синий».
Она взяла салфетку и вытерла слезы.
– Я постоянно думаю, что с ним будет, если со мной что-то случится.
– С вами все хорошо. Так сказали врачи. И я здесь.
– Я не вечная. И ты здесь тоже не навсегда.
Она устало откинулась на спинку дивана.
– Когда у меня были деньги, я не волновалась за Фрэнка. На богатого ребенка всегда найдутся желающие, даже если он со странностями.
– Я не собираюсь вас бросать. Деньги вы заработаете. Фрэнк не со странностями. Он просто не такой как все.
– Ты хотя бы не сказала «с особыми потребностями», – фыркнула она и, поморщившись, приложила пузырь к брови. – Айзек прав. Настоящая Поллианна.
В ее устах это прозвучало чуть ли не оскорблением. Порой я не понимала, что нашел в ней мистер Варгас.
– Кстати, как все прошло вечером? – спросила она. – Я так устала, что забыла спросить, когда вернулась.
– Нормально.
Она почему-то вновь заплакала. Без слез, навзрыд.
– Может, позвонить кому-нибудь? – предложила я ей. – Родственникам, отцу Фрэнка?
И тут же сказала себе: «Заткнись, Элис».
– Все мои родные умерли, – сказала она, взяв себя в руки. – Отец Фрэнка исключается.
Мими положила пакет на колени, деликатно прочистила нос и уставилась стеклянным взглядом в дыру на месте раздвижной двери. Она не подавала никаких признаков жизни; я испугалась, что она умерла с открытыми глазами, как в кино, и с трудом переборола искушение найти зеркальце и приставить к ее носу, как вдруг она сказала:
– Фейерверки.
– Да, здорово, что их видно, несмотря на стену.
– Представляешь, я купила этот дом ради видов. А еще я знала, что моя мать его возненавидела бы.
– И как, план удался?
Мими вновь приставила лед к брови и вздохнула.
– Она к тому времени уже умерла. И все равно я каждый день представляю, как она критикует то одно, то другое, и мне кажется, что она все еще со мной. Я прожила здесь бо́льшую половину жизни. Я теперь старше, чем была моя мать, когда умерла.
Она как будто ждала ответа, и я сказала:
– Значит, вы любите этот дом, если так долго здесь прожили.
– Ненавижу. Его покупка была безумием. Когда агент привез меня сюда, я рассмеялась ему в лицо и сказала, что слишком знаменита, чтобы покупать дом с окнами вместо стен. Агент убедил меня, что он мне подойдет, потому что подъездная дорожка круто поднимается в гору, а дороги, которая ведет к дому, нет ни на одной карте. Он сказал, что если бы я по-прежнему была замужем за кинозвездой, то могла бы опасаться за свою частную жизнь, а писатели никого не интересуют, так что все будет хорошо. Да, как же! Не понимаю, почему я его послушала. Писатели интересуют не многих, зато этих немногих не остановит крутой подъем.
– А почему же вы остались?
– Не хотела доставить матери удовольствие признанием ее правоты.
– Так она же умерла?
– Да. В общем, я позвонила на студию, они прислали рабочих и за две недели выстроили стену. Люди, которые говорят, что построить Рим за один день невозможно, никогда не были в Голливуде.
Она отставила лед и потянулась за салфеткой.
– Он протекает, ты плохо закрутила колпачок.
С этими словами она бросила пузырь, целясь мне в голову. Я поймала снаряд, проверила крышку и вытерла о футболку.