– Ничего не протекает. Это конденсат.
– Протекает, – возразила она и подскочила с дивана.
Я хотела ей помочь, но она вырвалась и скрылась в кабинете.
Врач определенно велел прикладывать лед для скорейшего выздоровления.
Однако, пока я уговаривала себя последовать за ней, Мими хлопнула дверью и забарабанила на машинке. Тем хуже для нее. Я ей не мать. Пусть делает, что хочет.
Как вы уже заметили, я не из тех, кто жалуется. Именно поэтому я не собиралась рассказывать Мими, как на самом деле прошел наш с Фрэнком вечер.
Произошло следующее. Мы вернулись домой поздно, смертельно уставшие. Пролезли через дыру в двери и рухнули на диван в гостиной.
– Тебе надо принять ванну перед сном, – сказала я некоторое время спустя, от всей души надеясь, что маленький мальчик, каким выглядел Фрэнк снаружи, победит страдающего бессонницей старика, заключенного в его хрупкое тело, и оба улягутся в постель и уснут.
– Зачем? – спросил Фрэнк.
– Ты… гм… грязный.
Перед поездкой в больницу я, предварительно испросив разрешения, вытерла ему лицо и руки, а вот переодеться никто из нас не удосужился. Мы походили на беглецов из «Техасской резни бензопилой». Сама я не видела этой картины и надеялась, что Фрэнку она тоже не попадалась.
– Я не хочу мыться, – сказал он и полез в карман пыльника. – Сигарету?
– Что?
Я подумала, что ослышалась, однако Фрэнк извлек из кармана завернутую в целлофан сигаретную пачку с надписью на французском языке. Я чуть не взбесилась, но вовремя заметила слово «chocolat».
– Где ты их взял? Шоколад в форме сигарет давно не производят!
– Обменял на сопроводительные письма.
– «Касабланка», – догадалась я.
– «По-моему, это начало прекрасной дружбы».
Я вытащила одну сигарету.
– «За тебя, детка».
– «У нас всегда будет Париж».
Лицо Фрэнка сияло от удовольствия. Он вытряс из пачки сигарету, зажал между средним и безымянным пальцами и поднес к губам. Я заметила, что счастье – самое естественное для него выражение. Страх, смущение, замешательство – все это как бы заставляло его уходить в тень и закрываться. Думаю, это многое в нем объясняет. Представьте, что вы должны выбрать одно чувство, которое можете с легкостью передать другим. Мне хотелось бы думать, что я тоже ассоциируюсь у людей с ощущением счастья.
– Знаешь, что меня всегда удивляло? – сказал вдруг Фрэнк. – Зачем люди вступают в Иностранный легион? Ну, не считая формы. Мне очень нравятся их головные уборы. Хотел бы я такое кепи. У меня есть феска.
– Меня это не удивляет.
– Феску назвали в честь Феса, города в Марокко, который владеет монополией на их изготовление.
– Интересно. Погоди-ка, – опомнилась я. – Что-то не припомню в «Касабланке» никого из Иностранного легиона.
– Их там нет. Там мой отец.
– Твой отец в «Касабланке»?
Господи боже, его отцу должно быть уже лет сто! Вот почему Мими не любит о нем говорить.
– Не в «Касабланке», а в Иностранном легионе.
– Твой папа в Иностранном легионе? – вытаращилась на него я.
– Думаю, да. Иначе почему он никогда не приходит в гости?
– А у мамы ты спрашивал?
Фрэнк выпустил струю воображаемого дыма и кивнул.
– И что она сказала?
– Ничего. Nada. Ни грана. Ни йоты. Дырка от бублика. Пшик. Ноль без палочки. Рожки да ножки. Зеро…
– Я поняла, Фрэнк.
– «Ничего» и «любовь» – одно и то же, – сказал Фрэнк.
– Неправда.
– Правда. В теннисе. А какой у тебя отец, Элис? Он и есть джентльмен, которого ты мне постоянно ставишь в пример?
Я поднесла шоколадную сигарету к носу, точно гаванскую сигару.
– Нет. То есть не знаю. Отец ушел от нас, когда мне и восьми лет не было.
– Он умер?
Я сняла обертку.
– Нет. А может, и да. Не знаю. Просто ушел.
– Может, он в Иностранном легионе вместе с моим.
– Или просто вышел однажды за пачкой шоколадных сигарет и не вернулся, – сказала я.
У меня не было настроения говорить об отце.
– А что, так бывает?
– Всякое бывает. Давай уже ты нырнешь в ванну, а потом быстро в пижаму и спать.
Я съела шоколадную сигарету и вошла вслед за Фрэнком в ванную. Он стоял, зачарованно глядя на струю воды, льющуюся из крана.
– Раздевайся, – потребовала я. – Надо замочить твою одежду на ночь, чтобы отстирать пятна.
Он отвернулся от воды и уставился на мой локоть.
– Чего ты ждешь? – спросила я.
– Некоторого уединения.
– Я не буду смотреть, – сказала я. – Скорее, давай сюда одежду.
– Пожалуйста, – взмолился он. – Очень тебя прошу.