— Ты сама сейчас говоришь, как безумная, — сказала я.
— Замолчи! — выкрикнула Сильвия.
— Вот видишь, — отшатнулась я.
— А как бы ты разговаривала на моем месте? — успокоилась она и погладила меня по ноге.
— Тебе пришлось нелегко, — заметила я.
— Я хотела, чтобы у меня было то, что есть у тебя, — она обняла меня и прижала к себе.
Какое-то время мы лежали, обнявшись, и ее запах по-прежнему казался мне восхитительным.
— Я всегда хотела, чтобы у меня было то, что есть у тебя, — наконец вновь заговорила она. Ее теплое дыхание коснулось моей груди у шеи.
— Что?
— Мне всегда хотелось, чтобы ты поделилась со мной.
Улыбнувшись, я пожала плечами.
— У меня не было отца, брата и сестры тоже не было. Я была толстой. И денег у нас не хватало. К тому же я была несговорчивой и упрямой.
— Но, по крайней мере, для отца ты была желанным ребенком. Моя мать любила тебя больше, чем меня, это и понятно, потому что ты была офигенно очаровательной. Твоя кожа, твой ум, то, как ты говорила по-французски. Ты…
— Что?
— Все. Дом. Внешний вид, и все такое. Все у тебя было. Теперь пропустим некоторое количество лет, и вот уже… наша прекрасная Лелия обзавелась и мужиком, и ребенком.
— Перестань, — я оттолкнула ее от себя. Встала и начала ходить по комнате.
— А что было у меня? — она поймала меня за руку.
— Не знаю, — сказала я, не сбавляя хода. Движение принесло облегчение. Мне показалось, что ребенок оказался зажатым где-то в нижней части живота.
— Нет.
— Ты мне не рассказывала. И не рассказываешь.
— Нет, — повторила она.
— Я не знаю, как ты жила после того, ты никогда…
— Это потому, что ты не захотела этого узнать. Так же как не захотела узнать многих других вещей.
— Прошу тебя, Сильвия.
— Я могу напомнить тебе, чем мы занимались в ту последнюю ночь. Помнишь, за кем мы должны были присматривать?
Младенец. Я часто вспоминала его. Сестра Мазарини, совсем крошечная. Более очаровательного, милого и красивого ребенка я не видела. Это было само очарование. От нее пахло теплым молоком и горячим хлебом. Она держала ручки у головки, как плюшевый мишка. Мы с Софи-Элен часто спускались вниз, не в силах удержаться, чтобы лишний раз не посмотреть на это совершенство в уменьшенном масштабе. Хмурая врачиха превратилась в любящую мать с прилизанными волосами и мягким лицом. В ней уже было не узнать мать Мазарини.
Сама Мазарини почти все время сидела наверху и даже почти перестала спускаться, чтобы поесть, превратилась в тень той тени, которой была раньше. Тело ее истощилось, лицо сделалось бесцветным. Она стала нервной и замкнутой. Наделала огромное количество картинок и открыток, на которых цветными карандашами было написано: «Я люблю малышку», или «Добро пожаловать», или «Ты такая милая».
Однажды утром я застала ее внизу, и ее лицо напомнило мне очень маленького ребенка, который потерялся и теперь, охваченный паникой, мечется под ногами у взрослых. Таких глубоких и темных глаз, как у нее, мне не приходилось видеть ни у одного ребенка. Ее лоб прорезали маленькие морщинки, что делало ее похожей на старичка. Я не подозревала, что дети могут испытывать такой ужас и такую боль, которые я увидела в ней. Все еще остро переживая смерть отца, я поняла тогда, что даже очень молодых людей может терзать такая боль, которая заставляет думать, что какая-то часть тебя умирает.
— Давай поговорим позже, — еле смогла проговорить я. — Пожалуйста…
— Ты можешь поспать, — мягко отозвалась она. — Попытайся сейчас заснуть, тебе могут понадобиться силы.
Картонный дух, исходивший от фланелевого одеяла тети Нанды, перемешался с невидимыми кружевами ароматов Сильвии, в уютном запахе собственной печали и волос, раскинувшихся по подушке, ощущался ее привкус. Я все еще прислушивалась к двери, вдруг Ричард все-таки найдет способ разыскать меня и появится.
Сильвия прикоснулась к моей шее. Легла рядом, свернувшись калачиком. Я отодвинулась. Подумала, что похожа на моллюска, раскрывающего створки раковины перед тем, как метнуться в сторону.
— Я не могу заснуть, — сказала я, хотя понимала, что сознание за это время уже несколько раз то покидало меня, то возвращалось, боль в животе отступала. Шум грузовых машин, с грохотом перелетающих через ограничители скорости, далекий вой сирен и шипение ночных автобусов вплеталось в полусны о Ричарде, Сильвии, боли. По реке поднимались полицейские катера. Меня словно окутало неподвижным облаком тумана; не смыкая глаз, я видела себя девочкой. Было слишком жарко. Я то ощущала приступы дурноты, то, наоборот, чувствовала себя прекрасно, но собственное тело казалось мне чужим.