Он недовольно вздохнул, потрепал меня по голове.
— Опять тот же самый.
— Про экзамены? Бедный мой «синий чулочек».
— Нет, не этот, — сказала я.
К моему удивлению, оказалось, что кошмар про выпускные экзамены (в котором ты то никак не можешь найти аудиторию, где должны проходить экзамены, то твою курсовую неожиданно заворачивают, а то и вовсе про нее забываешь и вспоминаешь в последнюю секунду в совершенной панике) — это настоящее проклятие, преследующее всех преподавателей колледжей и вузов, даже тех, кто давно вышел на пенсию. Другой периодически повторяющийся сон снился мне реже и поддавался определению в меньшей степени.
Он был связан с сексом. Когда я его видела, я просыпалась от страха, но разгоряченная желанием. Действие в нем происходило в прошлом, когда я была ребенком. Сон был о детях, и дети занимались любовью, перешептываясь, залазили друг на друга, шурша телами. Они были где-то далеко, в другом пространстве, но иногда фокус невидимой камеры изменялся, происходящее приближалось, я становилась одной из этих детей и видела над собой ритмично движущееся лицо другого ребенка. Ребенок выглядел бесполо, как кукла, у которой на месте промежности лишь пластмассовый бугорок, но он терся об меня, отчего внутри меня все загоралось. Я знала, кто это. Но не могла заставить себя думать об этом. Мне хотелось ощущать себя в безопасности. Я хотела быть беременной и не бояться самой себя.
Я попробовала незаметно залезть себе под ночную рубашку, чтобы убедиться, что во сне поддалась желанию.
— Руки!!! — гаркнул Ричард, схватил меня за пальцы, понюхал и поцеловал их кончики. — Это моя территория.
Я прижалась к нему сильнее. Желание переплелось с чувством вины.
— Что-то тебя завело. Да ладно, во сне тебе разрешается изменять, но только если ты поделишься со мной. Что же приснилось нашей милой безумице?
— Ничего, — сказала я. — Ничего.
Я не могла ему рассказать. Истоки этого преследующего меня кошмара лежали во Франции, где я впервые поняла, что такое желание, но его сексуальная грань вызывала у меня отвращение, поскольку тот период был связан со смертью. Незадолго до того умер мой отец. Я никогда не могла спокойно говорить о нем, даже когда выросла. Я любила его сильнее всего на свете. Было такое, что я не хотела вспоминать из-за него, из-за скорби по нему, но оно приходило ко мне по ночам, а теперь, похоже, начинало вторгаться и в реальную жизнь. Взрослея, я поняла, что скрывала от себя столько же, сколько скрывала от Ричарда или матери, все глубже замыкаясь в себе от боязни столкнуться лицом к лицу с правдой.
— Поделись со мной, — сказал Ричард.
Я уткнулась лицом ему в шею, рот у меня раскрылся и в отчаянии приник к его коже.
— Клеопатра, — позвал он меня, его голос, как всегда в таких случаях, сделался недовольным. Называть меня Клеопатрой, королевой Нила, было одной из его любимых шуточек.
До поездки во Францию в моей жизни не происходило ничего интересного, по крайней мере она была беззаботной, в ней не было места ни сексу, ни смерти, вообще ничему, что находилось бы за пределами пригородов Северного Лондона и тихого существования в них маленькой послушной девочки, какой я была. Наверное, я когда-то была образцовой дочерью, старалась из всех сил, чтобы родители мною гордились, безумно боялась, что они умрут, или разведутся, или разочаруются во мне, и от этого любила их с такой силой, на какую только было способно сердце. Только тогда я этого не понимала. Мы были единым зданием, в котором я, трудный, но любящий ребенок, выступала в роли цемента.
— Я о тебе позабочусь, — сказал Ричард. — Ты же это знаешь, моя безумная и скверная прелесть.
Я вздрогнула.
— А что, я скверная? — сказала я ему в шею.
Ричард рассмеялся. Поднял мою голову, заглянул в глаза и поцеловал.
— Нет, ты хорошая, — серьезно сказал он. — Ты такая хорошая, что мне с тобой никогда не сравняться.
— Ничего подобного.
— Это правда, любимая. Кроме тех случаев, когда ты портишь воздух и делаешь вид, что это не ты.
— Кто бы говорил.
Я уехала во Францию (по обмену, Пасха, Клемансо-сюр-Луар) в состоянии скорби. Это произошло через две с половиной недели после смерти отца. Мать не должна была меня пускать, ей надо было оставить меня дома, обсудить со мной эту тяжелую утрату и заметить, что юная дочь отравлена горем, но она этого не сделала и так никогда и не узнала, как мне было тяжело.
Там я стала мыться намного чаще: в долине Луары не было других девушек индийского происхождения. Лежа в железной ванне в доме на задворках Клемансо-сюр-Луар, я до красноты терла кожу мылом, читая Паньоля, Колетт, Саган, всех этих певцов одиночества, задыхалась от смрада, идущего из труб, и наблюдала за тем, как усыхает, сжимается от тоски мое либидо, пока в конце концов мне не стало казаться, что оно меня задушит. Там не было даже на четверть индийцев, «квартеронов», как я про себя их называла. Там были одни бледные женщины в очках; потаскушки; подростки продажного вида в одежде с барахолки да пробирающиеся в Париж алжирцы, на которых все косо смотрели. Я могла лишь наблюдать за ними через щели в узорчатых оконных ставнях и думать о том, что если буду сильнее скрести мылом и люфой руки, грудь и шею, то смогу сделать свою кожу хоть чуточку светлее. Где-то недалеко, в комнате на верхнем этаже, двое детей занимались любовью.