Мой недавно появившийся внутренний психорадар вроде бы уловил какие-то дрожащие волны, я ощутил приступ тошноты, когда меня ошарашило очередной твердой уверенностью: я ее наверняка встречу, если пойду на Марчмонт-стрит. Туда я и поспешил нетвердой походкой — ноги уже задеревенели от холода. На улице было людно и грязно, наперебой сигналили машины. Сильвии Лавинь там не было. Я побежал обратно, влетел в кафе, где мой промерзший насквозь пиджак обволокло теплом, хотя в легких все еще чувствовался лед. Черт побери, подумал я. Я же был уверен, что встречу ее, как только выйду из офиса. И не встретил! Но я же был уверен. Нет, для этого нужен другой глагол, раздраженно подумал я и представил себе комиссию этимологов. В памяти всплыло имя С. Т. Онионс, оно приходило мне на ум всякий раз, когда я думал о словарях. Имя редактора старого толстого «Краткого оксфордского словаря» въелось мне в память, еще когда я корпел над ним во время учебы в школе, и теперь ассоциировалось с самим словом «словарь». Это был один из тех маленьких раздражающих пунктиков, предвестников безумия, которые постоянно роились у меня в голове.
Я стоял в окружении дешевой сосновой мебели и железных чайников и крутил в кармане мобильник, меня распирало от негодования и собственной тупости. Но я должен был сделать это. Должен был довести дело до конца.
Достал обжигающе холодный кусок металла. Набрал номер, который сохранил в памяти, когда она прислала мне первую эсэмэску.
— Привет, — сказал я, когда она ответила, и, как только я услышал ее голос, на душе у меня потеплело. — Мы можем увидеться?
— Конечно, — ответила она.
В теплом кафе я забыл о «Сейфуэй». Втянул голову в плечи, чтобы, не дай Бог, не быть случайно замеченным, дрожащий человечишка в грязной забегаловке. Ждал.
Сильвия пришла с шарфом на шее, в своем макинтоше, который на этот раз был перевязан на талии поясом, и выглядела очень по-европейски, тени под глазами и бледность кожи делали ее похожей на худенькую француженку времен войны.
— Давай пройдемся, — предложил я и взял ее за руку. Мы молча отправились на Брансуик-сквер, где высокие конские каштаны щерились голыми ветками, голая земля была вся в окурках и молодые матери в окружении мужчин, потягивающих пиво «Спэшиал Бру», безмятежно толкали перед собой коляски.
— Джейн Остин считала, что здесь особенный воздух, — заметила она.
— На Брансуик-сквер?
Над нами, мигая огнями, пересек небо самолет. Потом мне часто вспоминался этот самолет, который выбрал именно тот момент, чтобы низко пролететь над нашими головами в начинающем сереть небе.
— Наверное, снег пойдет, — предположила она, когда мы остановились на дорожке у одного из каштанов.
— Да, — согласился я, осматриваясь по сторонам. — Наверное.
Дерево вздымалось над нами, как башня. Я нагнулся; мне было так холодно, что казалось, будто кровь превращается в лед, будто я в Арктике, мое тело коченеет и я умираю; и мои губы, две ледышки, встретились с ее горячими устами и растаяли. Время остановилось и рассыпалось на отдельные краткие секунды. Ее губы чуть-чуть шевельнулись, едва заметное напряженное движение — и в следующую секунду она отвернулась. Чувство унижения захлестнуло меня. Кожа на шее загорелась от детского ощущения ущемленного самолюбия.
— Я… — раздался голос у меня за спиной.
Обернувшись, я увидел Катрин, которая стояла на дорожке совсем рядом с нами. Смутившись, я вспомнил, что она работает на Кингс-кросс. На ее лице застыло ужасное выражение, которое как будто говорило «не может быть».
— Я… — повторила она. Я заметил, что у нее вспыхнули щеки, когда она отвернулась от нас и пошла своей дорогой. У меня сжался желудок, и снова подступила тошнота. После этого наступило странное состояние, мне начало казаться, что я вообще ничего не чувствую.
10
Ричард
В дом я вбежал. Перепрыгивая через две-три ступеньки, взлетел по лестнице к нашей квартире, вогнал ключ в замочную скважину, замок открылся со щелчком. Мыслей не было. Лелии дома не оказалось. Плеснул себе кофе. Если я буду суетиться; если открою кран так, что вода, обдав меня брызгами, с гулом хлынет в чайник, который задрожит под напором; если буду действовать механически и быстро, это будет означать, что моя жизнь осталась нормальной. Вскрывая бумажный пакет, я порезал палец. Краткий миг боли вселил надежду. Я достал из пакета луковицу, потом приложил к отошедшему лоскутку кожи, который шевельнулся под лезвием. Не произнося ни звука, полоснул ножом. Небо за окном светилось темно-синим. Был обычный день. Нахлынуло чувство облегчения: ширма нормальности оттенила значимость того, что я совершил. И происшествие из повседневной жизни показалось чем-то величественным. Что было не так с моей жизнью до всего этого? Ничего. Хотя тогда я этого не знал.