Лелия. Она была нужна мне, она и жизнь с ней. Мое предназначение — защищать ее и ребенка, который находился в ней и которого я по-прежнему не мог себе представить. В этот момент прозрения я дал себе обещание, которое для меня было важнее любого свидетельства о браке.
Я шел домой. По правде говоря, нельзя сказать, чтобы этот ребенок был для меня желанным. Но и нежеланным он не был. Желанной была она, а вместе с ней и наш ребенок. И, как все нерадивые и плохие отцы, я попытаюсь себя заставить полюбить его.
Посмотрел на выходившее на площадь окно нашей квартиры и, увидев, что внутри не горит свет, понял, что только от меня зависит, смогу ли я вернуть ее, смогу ли сломать барьер молчаливого отчуждения, понял, насколько все на самом деле просто. Во мне горело желание посвятить себя и всю свою жизнь той любимой женщине, которая стала моей женой. Это откровение и облегчение, которое оно принесло, ошеломляли. У меня даже запершило в горле. Я снова посмотрел на темное окно, отогнал выползший откуда-то страх и бросился вверх по лестнице, повторяя про себя: «Слава Богу, слава Богу, слава тебе, Господи, за то, что предупредил меня». Сердце выскакивало из груди. Я бежал, перепрыгивая через ступеньку. Что бы теперь ни случилось, я больше никогда не предам ни ее, ни ребенка. В квартире было тихо. Но она должна быть дома, наверняка она должна быть дома.
— Лелия! — крикнул я.
Еще раз выкрикнул ее имя и вбежал в комнату. Квартира изменилась. Ее вещей не было.
19
Ричард
Я обхватил голову руками. Запустил пальцы в волосы и медленно царапнул в надежде, что собравшаяся под ногтями перхоть убедит меня в том, что тело мое еще живо, хотя у меня было ощущение, что я умер.
«Когда? — подумал я. — Как?» Когда она узнала? Когда? Когда? Кто? Или она сама догадалась благодаря своей жуткой женской интуиции, которая и про МакДару ей подсказала? Иди она просто решила, что не сможет жить с таким потерянным идиотом, который и двух слов связать не может? Накатила тошнота. В записке, которую она оставила на кухонном столе, говорилось, что она уехала к матери. И все. В конце пририсованы губы, сложенные в поцелуе. Тогда этот поцелуй успокоил меня, дал надежду на то, что все наладится. Я изо всех сил пнул ножку стола, намеренно причиняя себе боль. Стол подпрыгнул и отлетел в другой угол. Может быть, это сама Сильвия призналась ей во всем? Сильвия, которая словно растворилась в воздухе, но присутствие ее продолжало ощущаться во всем.
«Как убить младенца? Я не знала. Я поднимала это пухлое тело на руки и роняла с высоты. Я не могла этого сделать. Я его била, как это делала няня, когда он кашлял, подавившись молоком. Потом била сильнее. Он судорожно задерживал дыхание и через секунду начинал пронзительно кричать. И тогда я начинала его жалеть.
Однажды в детской комнате, куда его приносили на ночь, я спихнула его (катись-катись, вертись-вертись) с вершины лестницы на ковер внизу. Его упитанное тело довольно мягко переваливалось по ступенькам, но в самом низу он ударился лбом о деревянную панель на стене и начал кричать и плеваться так, словно в него вселился дьявол.
Я решила набраться терпения.
Индианка, которая навещала Эмилию, приходила к нам каждый день. Она ходила по дому, источая чары, с видом истукана, которому поклоняются язычники. Ее привлекательность была заключена в волосах, которые локонами рассыпались по плечам. Глаза ее тоже завораживали — два раскосых огромных коричневых камня посреди пустыни. Ей улыбалась даже моя мать. Каждый день она ложилась в ванну, в которой было слышно, как играет Эмилия, и втирала в кожу душистые мази, беззвучно оплакивая отца. Когда индианка с Эмилией возвращались вечером домой, мне хотелось идти рядом с ними, окутаться их запахом, впитать тепло кожи индианки. Всем, чем обладала индианка, хотелось обладать и мне — обаяние, веселая красота, сиротство, которое было эхом моего тайного одиночества. Я хотела жить в ее доме, который находился в том сверкающем городе, о котором я читала. Я хотела жить жизнью индианки».
Когда я бегло просмотрел последнее электронное письмо в своем компьютере, подозрение, которое раньше беспокоило меня, переросло в уверенность. Эта коварная маленькая лиса писала о Лелии, с которой она практически не была знакома. Женщина, которая вторглась в мою жизнь, теперь в своих безумных фантазиях выводила мою жену в виде ребенка, чтобы каким-то образом заинтриговать меня или наказать.