— Боже мой! Иисус!.. — испуганно воскликнула она.
Платок мгновенно промок.
— Ну что ты уставился?! — закричала на меня Души. — Быстро вызови врача! Разве ты не видишь?..
Я выбежал из комнаты и, вскочив на велосипед, помчался по улице. Однако найти врача в такое время оказалось нелегким делом. Наконец я примчался к дежурному пункта скорой помощи. Врач, захватив сумку с инструментами, сел на велосипед и поехал за мной. Это был молодой неразговорчивый человек в белом чесучовом костюме.
Когда мы вошли в комнату, Маци там уже не было. Деже, бледный, лежал на кровати. Правая рука — в окровавленной повязке. Все вокруг было перепачкано кровью — и простыня, и тумбочка, и ковровая дорожка, и даже мой учебник финского языка. Души сидела рядом с мужем и со слезами на глазах гладила его по лицу, целовала в лоб.
— Скажи, тебе не очень больно, дорогой? Вот уже и доктор пришел. Он сейчас все сделает…
Врач сел на место Души и развязал Деже руку. Внимательно осмотрев рану, врач несколько раз согнул Деже пальцы, а затем промыл рану и перевязал.
— Вы ночью пили? — спросил он.
Деже пробормотал что-то невнятное.
— Вы пианист? — спросил врач и, подобрав осколки стакана, внимательно осмотрел их.
Когда мы с Души провожали его, врач сказал:
— Я наложил лишь временную повязку. По-моему, повреждено сухожилие. Следовательно, придется делать операцию… Вы его жена?
— Да, — простонала Души.
— После подобной операции, как правило, образуется contractura. Проще говоря, пальцы остаются в согнутом положении, выпрямить их уже нельзя… Боюсь, вашему мужу уже не придется больше играть.
Время было позднее, и публика постепенно начала покидать ресторанчик. Столики вокруг рояля стали освобождаться, и я пересел за один из них. На пюпитре у Деже стоял стакан с пивом. Он пил даже во время игры. Пиво ему подносили несколько раз. В основном его заказывал кто-нибудь из гостей, а Деже всегда просил лишь маленькую бутылочку «Делибаб». Он не был пьян, но как-то весь опух и сильно потел, то и дело вытирая лицо и рот. Я заказал себе еще рюмку коньяка и чокнулся с Деже. Он поцеловал меня в щеку.
Танцующих на пятачке осталось очень мало, и братья Хорваты играли неохотно, делая перерывы после одной-двух песен. Временами Шани сходил с эстрады, тогда Деже один играл на рояле, и мы могли с ним спокойно поговорить.
— Ну как, зажила твоя рука? — поинтересовался я.
— Два года не мог играть, четыре пальца никак не мог согнуть…
— А Шани?
— Он тогда работал с другим пианистом… Потом мне порекомендовали хирурга профессора Грановича. Это — гений, мастер своего дела. Он мне сделал пластическую операцию. Она продолжалась три с половиной часа. Профессор денег с меня не взял, сказав: «Когда снова будете играть, тогда и заплатите…» Представь себе, дружище, мне, собственно, заново пришлось учиться играть. С самых, так сказать, азов…
Он протянул мне правую руку, на ладони ее виднелся длинный бледный рубец. Да, этот двухгодовой перерыв помешал карьере Деже, а вместе с Деже пошел на «снижение» и Шани, который сам, как музыкант, не мог тягаться с Деже.
— Ну, а как обстоят дела с корчмой Хорватов? Удалось вам ее завести?
— Черта с два! Все деньги, которые у меня были, уплыли за два года безработицы… А потом Будапешт был взят в окружение, и каждый радовался, что уцелел…
— Скажи, а что с Души? Что ты о ней знаешь?
— Она вышла замуж, живет в провинции. Стала важной персоной. Говорят, содержит гостиницу или пансион, родила…
Во время следующего перерыва, когда Деже вышел, Шани рассказал, что его брат дважды за это время женился, но оба раза разводился. Сейчас же он живет с одной официанткой, но, к сожалению, тоже плохо: они постоянно ругаются, и, естественно, долго так продолжаться не может.
— А куда делась Маца?
— Маца? — засмеялся Шани. — Как-то я очень спешил, сел в такси и вдруг вижу — за рулем сидит крашеная блондинка. Правда, лица ее я сразу не разглядел, а когда стал расплачиваться, то она обернулась. Боже мой! Я с трудом узнал ее. Но она сама заговорила со мной и спросила: «Что, разве вы меня не узнали? Не ломайте голову: это я, Маца…» Она выучилась на шофера и так хорошо работала, что ей даже вручили какой-то значок… — Шани засмеялся, обнажив два ряда белоснежных зубов.
Вскоре в зал вернулся Деже и спросил:
— А что стало с твоим тогдашним товарищем, яхтсменом?..
— С Дюси Торма?
— Да-да, с Торма.
— Он стал священником.
— Священником? — удивились они. — Что ты говоришь? Как это его угораздило?