Наконец в половине шестого мы подошли к подъезду нашего дома на улице Шал. Оказавшись на полутемной лестнице, Кати снова испугалась и вцепилась своими наманикюренными коготками в мою руку.
— А это точно, что нас никто не увидит? — спросила она.
— Клянусь тебе! Я же сказал, что мама уехала.
Открыв дверь квартиры, я вежливо пропустил Кати вперед. Уже в передней меня охватил любовный порыв. Наконец-то мы с ней вдвоем и за закрытой дверью! Я обнял ее и прижал к себе.
Однако Кати еще боялась и поэтому энергично замотала головой. Квартирка у нас была небольшая, всего из двух комнат. В мою комнату можно было попасть или через комнату мамы, или через ванную. Не желая, чтобы Кати видела беспорядок в комнате матери, которая вряд ли перед уходом заправила кровать, я повел ее через ванную.
Кати шла впереди меня, я не видел ее лица и только услышал, как она вдруг вскрикнула. И сразу же раздался хорошо знакомый мне смешок матери:
— Хорошенькая! А крошка-то твоя… хорошенькая!
Кати после секундного замешательства вдруг встрепенулась и, прижимая к себе сумочку, бросилась к выходу так поспешно, что я успел увидеть только ее развевающиеся волосы. Я, негодуя и проклиная все на свете, бросился за ней, уверенный, что это конец всему. Тогда мне казалось, что спасения для меня быть не может. Но Катенька в тот же вечер выслушала мои объяснения и простила меня. Мы были так молоды и так сильно влюблены друг в друга… Увидев, как я расстроился, Кати начала утешать меня. В туннеле под Королевским дворцом мы обнялись и поцеловались. Больше всего меня огорчало то, что завтра она уезжает.
— Не печалься, — сказала Кати. — Если дома у меня все будет в порядке, то в субботу можешь приехать ко мне. Только дождись моего письма.
Простились мы на Восточном вокзале, заверив друг друга в вечной любви и верности, и я с нетерпением стал ждать ее письма. К счастью, долго ждать не пришлось: письмо пришло в среду. Катенька писала, что с нетерпением ждет меня в субботу, а пока целует меня бессчетное количество раз. В письме находился план, по которому я, никого не расспрашивая и не привлекая к себе внимания, должен был найти ее дом, так как Комаром — городок небольшой, не то что Будапешт, и стоит мне только спросить, где живет молодая вдова, как о ней может пойти худая молва.
Не буду описывать того состояния, в котором я дожидался субботы, и чувства, с которым я сел в вагон. Когда в излучине Дуная я увидел наконец комаромский мост и башенки соборов, сердце мое так сильно забилось, что мне пришлось присесть на скамейку и носовым платком вытереть глаза.
Из вагона я вышел последним и, по совету Кати, не сел в автобус, а пешком, помахивая своим скромным портфелем, через мост направился на противоположный берег. Охваченный предвкушением счастья, вдыхая вечерний весенний воздух, я, казалось, не шел, а летел по городу, не забывая, однако, оглядываться по сторонам, чтобы не сбиться с пути. Сначала мне нужно было повернуть налево и пройти немного берегом реки, а потом — свернуть направо и переулком, чтобы не вызвать ничьих подозрений, выйти к дому Кати и позвонить у ворот, дав два коротких и один длинный звонок… Все это было так таинственно и волнующе! Кати открыла мне дверь, и я вошел во двор.
Это был не двор, а райский сад, маленький, но очень ухоженный: фруктовые деревья, засыпанные гравием дорожки, скамейки, выкрашенные зеленой краской. Посреди сада возвышался небольшой белый дом, в котором все сверкало чистотой. Покойный муж Катеньки был, видимо, человеком довольно педантичным и любил порядок. Мебель в доме была современной, кругом — ковры, керамические статуэтки. В одной из комнат я увидел радиоприемник и патефон. Не ускользнуло от моего внимания и то, что стол, уставленный фарфором и серебряными приборами, был накрыт на две персоны. Краешком глаза я заметил, что в соседней комнате стояла разобранная постель, на голубом пододеяльнике которой лежала женская шелковая ночная сорочка и — о боже! — мужская пижама. Видимо, в недалеком прошлом она принадлежала супругу Кати…
Катенька, пунцовая от возбуждения, была в нарядном платье, поверх которого был надет белоснежный отутюженный передник. Она радушно встретила меня и подвела к двум детским деревянным кроваткам, в которых спали два мальчика: двухгодовалый, со светлой головкой, и годовалый, черноволосый. Поправив на обоих одеяльца, Кати скрылась в кухне.
Усевшись в удобное кресло, я закурил. Все, что было вне стен этого дома, отступило куда-то далеко-далеко. Этот небольшой уютный домик был в тот момент для меня маленькой крепостью, в которой я чувствовал себя господином, отцом и мужем. Я любовался замысловатыми клубами табачного дыма и старался не обронить случайно пепел на блестящий паркет.