— Пардон! — быстро ответил я, снова вскакивая с кровати. Войдя в ванную, я зажег свет и посмотрел на себя в зеркало. Вид у меня был ужасный: лицо мертвенно-серое, волосы всклокочены, под глазами багровые мешки. Открыв кран с холодной водой, я подставил под него голову. Возвращаясь обратно в спальню, я так шатался, что опрокинул стул, который с грохотом полетел на пол. От шума проснулся старший сынишка Кати и заплакал.
Когда Кати успокоила его, он сел в кроватке и потребовал хлеба с вареньем, а потом запросился к маме на большую кровать. Когда ей наконец удалось убаюкать малыша, Кати вернулась ко мне и легла рядом. Мы оба молчали. Через минуту я заметил, что Катенька плачет, спрятав лицо в подушку. Нужно было утешить ее, но я все еще чувствовал себя плохо, а объяснять ей что-либо не хотел и не мог. Я был смешон. Мне хотелось самому заплакать. Часы с ехидством — как мне тогда показалось — пробили четыре раза. Кати задремала, а я никак не мог уснуть. Я тихонько встал и, выйдя в сад, начал нервно расхаживать по дорожкам, залитым ярким лунным светом. В ярости я готов был отхлестать самого себя по щекам.
Когда начало светать, я почувствовал себя совсем хорошо. Я принял холодный душ, докрасна растер тело махровым полотенцем и вычистил зубы.
Нырнув к Катеньке под бочок, я стал целовать и обнимать ее так страстно, как будто только сейчас сошел с будапештского поезда. Кати проснулась в счастливом изумлении и хотела что-то сказать, но я закрыл ей рот поцелуем.
Утром встать пришлось довольно рано, так как проснулись дети и начали кричать. Когда мать одевала их, они подняли такой шум, что мне тоже пришлось встать. Хотя мне страшно хотелось спать, я чувствовал себя счастливым. Я помог Кати перемыть посуду, приготовить завтрак, а затем начал рассказывать детишкам сказки и быстро подружился с ними. После завтрака я хотел выйти с детишками в сад, но Катенька попросила меня этого не делать, сказав, что меня могут увидеть любопытные соседи.
Мне не оставалось ничего другого, как только бродить по дому. Я даже поднялся на чердак, а затем спустился в подвал. От нечего делать я начал листать имеющиеся в доме книги. Их оказалось не так уж много: в основном это были технические книги да серия Реваи в красивых кожаных переплетах… Мне почему-то показалось, что покойный приобрел эти книги не ради их содержания, а за красивый кожаный переплет.
Чуть позже раздался звонок, который нас с Кати сильно напугал: пришли незваные гости, которые всегда могут неожиданно заявиться в воскресенье. Кати в панике затолкала меня в кладовку и даже заперла там на замок. Гости пробыли довольно долго, и я успел проголодаться, так как со вчерашнего ужина ничего не ел. Я отломил кусок колбасы, лежавшей на полке, и съел его, затем добрался до изюма и банок с вареньем, которое я доставал пальцем.
День прошел мирно и спокойно. Под вечер я с разрешения Кати через заднюю калитку вышел на улицу, чтобы побродить по городу, осмотреть собор, здание магистрата, домик, в котором родился великий писатель Йокаи. Купив красивую открытку, я послал ее Кати, написав: «Привет из красивого города Комарома», чтобы завтра, когда меня уже не будет здесь, она получила ее и посмеялась моей шутке. Но до расставания была еще целая ночь, которая прошла спокойно и счастливо.
Рано утром мы распрощались, так как мне нужно было попасть на утренний поезд: с восьми до девяти у меня была лекция в университете. Прощались мы пылко, как молодожены, которым предстояла разлука на несколько дней.
Катенька попросила меня прислать ей несколько интересных книг, сказав, что на ее книжных полках слишком много свободного места, и маленького медвежонка, которого можно было бы поставить в стеклянную горку рядом с другими безделушками.
В университет я не опоздал. Несмотря на сильную усталость, я начал писать моей возлюбленной письмо, сидя на ужасно скучной лекции по языкознанию. Я сообщал ей с мельчайшими подробностями, как добрался до Будапешта. На следующий день я написал ей еще одно письмо, и так каждый день — по письму, а то и по два.
Кати не была охотницей писать письма: она написала мне только один раз. Судя по содержанию этого письма, Кати была в плохом настроении. Она жаловалась, что люди, окружающие ее, ужасно скучны, что они ее нисколько не интересуют и что у нее, кроме меня, нет друзей, что она с нетерпением ждет субботы, когда я снова приеду к ней. Не забыла она напомнить мне о книгах и медвежонке. Но напоминать было излишним, так как я и без того все свободное время проводил в книжных лавках, расположенных на Музеумкеруте, отбирая интересные книги, ибо решил воспитать у Кати хороший литературный вкус. Я купил ей томик сказок Уайльда, «Евгения Онегина», книжку Круди и новеллы Мериме. Купил я и медвежонка.