А потом беда пошла за бедой: начались сплетни. Я старался быть как можно незаметнее, тем не менее распространился слух, что к Кати из Пешта ездит молодой человек и ночует у нее, а вдовушка ведет веселую жизнь. По крайней мере, так передала мне Шлезингерне, которая, как мне казалось, сама в основном и распространяла эти слухи. Сплетни возмутили мою возлюбленную.
— Как они смеют такое говорить?! Какая подлость! — возмущенно воскликнула она и начала перечислять, у кого из ее соседок имеются любовники. — Ну ничего, скоро и я буду ходить в церковь, а потом уйду в монастырь или выйду замуж за первого встречного. Тогда плевала я на весь мир!
Меня огорошило то, что я вообще не занимал в ее планах на будущее никакого места…
В довершение всего я сам по неосмотрительности явился причиной очередной ссоры. Как-то в минуту близости Кати рассказала мне, что она с мужем жила плохо: они часто ругались, так как муж ее был деспотичным человеком, все время поучал ее, упрекал в легкомыслии и был так скуп, что жалел даже сахар.
Я был настолько глуп, что рассказал об этом Беле, а он — своей возлюбленной Жуже. Она страшно возмутилась и послала сестре письмо, в котором называла Кати «странной особой, не постеснявшейся очернить добрую память покойного супруга, сделавшего для нее так много», и писала, что ей, Жуже, так стыдно за нее, что она не хочет ее больше видеть.
Это письмо прибыло в Комаром незадолго до моего очередного приезда. Самого письма я не видел, но сразу же почувствовал, что что-то произошло, так как Кати встретила меня очень холодно.
— Что случилось? — спросил я ее с жутким предчувствием.
— Нам нужно расстаться!
Я понял, что мою возлюбленную постиг какой-то тяжелый удар. Детишки не спали. Увидев меня, они обрадовались и подняли такую возню, что Кати немного смягчилась и во время ужина уже тихо напевала себе под нос:
Две ночи, проведенные в Комароме, сделали свое дело, и в понедельник утром мы с Кати расстались друзьями. Однако меня ждал новый тяжелый удар: я получил письмо, в котором Кати попросила меня некоторое время не приезжать к ней, отказываясь что-либо мне объяснять. Я сразу же решил сделать вид, что не получал этого письма и поэтому ничего не знаю.
С этого момента я потерял покой: днем и ночью я строил планы того, как вновь завоевать Катеньку. Я решил сначала слегка упрекнуть ее за то, что она не написала мне на неделе, и сразу же, не давая ей времени ответить, заявить, что нам, пожалуй, нужно расстаться, так как в меня влюблена одна красивая будапештская девушка, которая и мне очень нравится, а приехал я только для того, чтобы проститься с Кати.
Сочиняя несуществующую девушку, я все продумал до мелочей: у нее длинные рыжеватые волосы, зовут ее Кристиной, она из богатой благородной семьи, познакомились мы с ней в университете, а сблизились потому, что она, как и я, увлекается литературой и искусством. Этим я как бы незаметно упрекал Кати за то, что она так и не пожелала прочитать мои книги.
Репетируя эту роль, я не раз мысленно рисовал себе картину встречи с возлюбленной: я холодно отстраняю охваченную ревностью Кати, к которой возвращается прежняя страсть.
Когда же я подошел к калитке хорошо знакомого мне дома с садиком, сердце мое так сильно билось, что мне пришлось на минутку остановиться, чтобы хоть чуть-чуть успокоиться. Я позвонил. Было слышно, как скрипнул гравий у кого-то под ногами. Увидев меня, Кати так и застыла у калитки.
— Это ты? — изумленно спросила она и, пожав плечами, впустила меня. Лицо ее было таким холодным и отчужденным, каким я его никогда еще не видел.
В столовой сидел незнакомый мне солидный мужчина лет тридцати в элегантном костюме, при галстуке, с массивным золотым перстнем на руке. Он держался спокойно и уверенно, как человек, который не впервые пришел в этот дом. Представляю, как я выглядел по сравнению с ним: худой, в помятой рубашке и свитере…
— Это мой знакомый из Будапешта, — не замедлила представить меня Кати.
Я сел на стул, и мы разговорились. Новый знакомый Кати спросил, чем я занимаюсь, на каком факультете университета учусь. Я ответил, что специализируюсь по языкознанию.