Проворство девушки, ее неугомонные милые хлопоты совершенно не соответствовали мрачному, почти трагическому взгляду ее глаз из-под постоянно полуопущенных ресниц. Золтан невольно загляделся на ее возню, забыв о консервной банке, и тут же неосторожно порезал до крови палец острым краешком вспоротой жести. Ютка это заметила и моментально достала откуда-то белоснежный бинт.
— Спасибо, не надо, — пробормотал Золтан, стыдясь своей неловкости. — Обойдется…
— Нет, позвольте я перевяжу! — упрашивала девушка с такой трогательной заботой, что Золтан согласился.
Ютка проворно и умело перевязала ему палец, надорвав край бинта, связала его на запястье и, наклонившись к руке Золтана, затянула узел своими маленькими острыми зубками. На какое-то мгновение она вдруг застыла в этой позе, явно разочарованная тем, что все уже кончено и больше не нужно ее помощи.
— Мне очень нравится делать перевязку. Я как только увижу кровь…
Ужинали они все впятером на кухне, возле теплой плиты. Турновский вслух подсчитывал, на сколько им должно хватить продовольствия.
— Если считать в калориях, то хватит, — пояснял он, подхватывая вилкой кусок мяса, — но мой организм требует масла, сахара, фруктов. А где все это сейчас достанешь? Мне, собственно говоря, даже мясо с такой острой приправой нельзя есть…
Компот Турновскине дала только мужу. Инженер шумно втягивал в себя розоватый сок.
— Не сердитесь, дети, все равно этих нескольких банок хватит всего на пару дней… А у меня болит желудок, и, по правде говоря, мне надо бы посидеть на диете…
Золтан временами посматривал на девушку; на мгновение их взгляды встретились, словно у заговорщиков. Золтан тут же отвел глаза, чтобы не рассмеяться. За столом никто, кроме Ютки, этого даже не заметил. А она, слегка прикусив губку и широко раскрыв глаза, удивленно и с полной серьезностью уставилась на него. Ее лоб снова прорезала задумчивая складка: она, видимо, не понимала, почему этому юноше так весело.
Ужин был давно съеден, а тягостный вечер все никак не кончался. Взяв высокую круглую жестяную банку с табаком — когда-то в ней хранился китайский чай чикагской упаковки — Турновский скрутил цигарку и угостил парней. Постепенно кухня наполнилась тонким голубоватым дымком.
В тот вечер во всех домах и бомбоубежищах Будапешта люди говорили об одном и том же…
— По-моему, все это может затянуться еще на три-четыре месяца, — произнес инженер, откидываясь на спинку стула. — Но уж если мы выживем, то я больше никогда не буду знать подобных забот. Русские обеспечат меня и маслом, и молоком, и всем остальным, стоит мне только предъявить им свою переписку со швейцарцами и с фирмой «Манчестер Стил»…
Золтан досадливо откинул назад волосы, упорно спадавшие ему на лоб после вчерашней ванны.
— Но с чего вы взяли, что еще четыре месяца?.. Этого не может быть!
— Сынок, мы же окружены! — Своим длинным пальцем Турновский описал в воздухе круг. — Немцы в безвыходном положении, им остается только сражаться до последнего патрона. А русские? Ведь они будут обстреливать каждый подвал, в котором обнаружат хоть одного немца. И те, и другие — настоящие фанатики!
— Дядюшка Тото, почему вы говорите только о немцах и русских? А разве венгры не в счет?
Инженер развел руками:
— Ты же понимаешь, сынок, мы теперь находимся в районе боевых действий — на Будапештском театре германо-русского фронта. Нам нужно прятаться и ждать, пока линия фронта не переместится дальше.
— Правильно, фронт отодвинется… но мы-то останемся. Нам здесь жить. А если тем временем Будапешт сровняют с землей и опустошат всю страну?..
— Ты абсолютно прав, такое вполне может произойти, но ведь ни немцы, ни русские с этим считаться не будут. — Турновский пускал к потолку колечки дыма и внимательно следил, как они поднимаются кверху. — Но, скажи, пожалуйста, что мы можем сделать? При осаде Киева, например, у русских в городе оставались свои люди. Если осадят Франкфурт или Лейпциг, тогда и немцам придется обороняться в собственной стране. Они, конечно, постараются по возможности пощадить свой город. А до Будапешта и немцам, и русским нет никакого дела, здание Парламента или Рыбачий бастион для тех и других — это всего-навсего опорные пункты. Следовательно, здесь они разнесут все до последнего камня. Думаю, что и мосты все взорвут…
Золтана раздражали не столько слова инженера, сколько его покровительственный тон. Ему во что бы то ни стало хотелось возразить Турновскому.