После Мункачи и Папаи в эти края не заглянул ни один венгерский филолог или антрополог, а с живыми манси наши соотечественники встречались разве что в Ленинграде, в Институте народов Севера.
Кто-то из друзей накануне поездки в Советский Союз посоветовал мне обратиться в Союз советских писателей с просьбой, чтобы эта авторитетная организация помогла мне попасть на родину легендарных мансийских сказителей.
Я изложил свою просьбу организаторам поездки по Советской стране, и они с пониманием и доброжелательностью отнеслись ко мне, пообещав немедленно послать телеграмму в Тюмень, ближайший к манси крупный сибирский город. В отдаленный бездорожный край манси надо добираться сначала самолетом, а затем на оленьей упряжке через тайгу или по реке на лодке. Я с нетерпением стал ждать ответа от мансийских товарищей.
Чтобы как-то скоротать время, я, не выходя из своего номера, начал изучать вогульский язык, пользуясь замечательным учебником Белы Кальмана. И снова только диву давался, как много в наших языках похожего, от души радуясь тому, что мне, возможно, удастся побывать там, куда хотели бы съездить многие мои соотечественники.
Не теряя времени попусту, я гулял по Москве, ходил в музеи и на выставки. Не один раз побывал и в круглом плавательном бассейне, расположенном неподалеку от Кремля, где, несмотря на позднюю осень, было довольно много купающихся. Несколько раз я даже играл там в водное поло.
Особенно одиноко мне было по вечерам. Несколько раз я сходил в театр, в оперу, но чаще всего просто слонялся по гостинице, сидел в ресторане, стоял в очереди в буфете за чаем и мороженым или, остановившись перед газетным киоском, пытался читать названия газет и журналов, а также цветные плакаты и многочисленные вывески на улицах.
Как-то, придя в ресторан поужинать, я оказался за одним столиком с двумя иностранками. На мое приветствие они ответили по-английски. Они оказались американками. Старшая из них, небрежно и броско одетая дама, производила впечатление старой девы. Это была типичная любительница групповых путешествий, каких полным-полно в отелях всех стран. У них нет другого дела как разъезжать по белу свету, чтобы все увидеть и все раскритиковать. Когда официант подвел меня к их столику, как раз говорила она.
Второй соседкой по столу оказалась молодая блондиночка, лет двадцати шести — двадцати восьми. Она в основном молчала и более сдержанно вела себя. Американцы вообще очень коммуникабельны и потому быстро завязывают знакомства. «Старая дева» сразу же засыпала меня вопросами: откуда я приехал, какая у меня профессия, есть ли жена и дети, сколько книг и пьес я уже написал…
Про себя и свою спутницу пожилая дама сообщила, что они познакомились только в Москве, так как попали в одну туристическую группу, что обеих зовут Бетти. Затем она начала распространяться о том, что они уже успели посмотреть, каково их мнение об увиденном, что с ними приключилось забавного. Она затронула обычные в таких случаях темы: о Красной площади, об Успенском соборе, о питании, о том, где и что купить, и тому подобное.
Затем обе дамы начали расспрашивать меня. Молодая блондиночка задала мне несколько наивных вопросов, какие довольно часто задают многие: как почувствовать себя писателем; что необходимо, чтобы стать им; где я черпаю материал для своих книг.
Я пытался объяснить, насколько позволял этот несерьезный и поверхностный разговор, что писатель — такой же человек, как и все, что у него такие же человеческие потребности, что он так же, как все, может радоваться, сердиться, страдать, быть щедрым или скупым, завистливым, влюбленным, больным, — с той лишь разницей, что все это он переживает более остро, чем другие. И потому доброта у него как бы более добрая, зависть — более сильная, любовь — более страстная, а болезнь протекает, как правило, более тяжело. И все же своими не очень серьезными объяснениями я возбудил к себе интерес обеих дам. Они тут же заявили, что теперь обязательно прочтут какую-нибудь из моих книг и что они охотно сходили бы со мной в театр или на концерт, если бы им, к сожалению, не нужно было завтра улетать.