Я, разумеется, был очень огорчен и несколько дней не мог прийти в себя. Правда, в конце концов я все-таки убедил себя, что, справедливости ради, в те края нужно первым попасть не мне, а хорошо подготовленному специалисту.
Спустя несколько лет я летел из Японии через Сибирь, и из самолета, как и Бетти, имел возможность взглянуть на те места, где Иртыш впадает в Обь. Моему взору открылась огромная равнина, поросшая лесами и густым кустарником, местами заболоченная, со скованными морозом речками и озерами. И кругом, куда ни посмотришь, — запорошенные снегом леса и леса, без конца и края. Из окошка самолета казалось: пройди по этой местности сотни и тысячи километров, не встретишь ни одной живой души. Не очень-то веселая местность досталась древним угорцам.
Вернусь, однако, к прерванному рассказу. В тот свой приезд я направился из Москвы в Ленинград, а затем в Среднюю Азию, в Узбекистан, но это уже не имеет никакого отношения к моему повествованию.
Вскоре мне пришлось вернуться в Венгрию на премьеру одной моей пьесы. Прошло немало времени, и вдруг в один прекрасный день меня ожидал приятный сюрприз — я получил рождественскую открытку из Америки от Бетти.
Не буду отрицать: я почти не вспоминал Бетти, да и адрес ее где-то затерялся.
Бетти писала, что помнит меня, что тот московский вечер сохранился в ее памяти. Далее она интересовалась, как прошла моя дальнейшая поездка по Советскому Союзу, набрался ли я писательского опыта… Что касается ее поездки в Японию, то путешествие оказалось очень интересным. Она побывала в Токио, в Хиросиме и на каких-то островах, где японцы занимаются выращиванием искусственного жемчуга. В Японии ее поразила жестокая эксплуатация трудящихся, особенно Бетти жалела женщин — ловцов жемчуга. В конце письма Бетти просила, если у меня найдется время, ответить ей.
Я написал Бетти ответ и послал по адресу, который значился на ее открытке: Калифорния, Санта-Моника, такая-то улица, такой-то дом, миссис Бетти Портер. В письме я, поблагодарив Бетти за внимание, написал, что мне было очень приятно узнать, что она не забыла обо мне. Затем я коротко рассказал ей, где побывал после Москвы, и заверил, что тоже хорошо помню тот вечер, который мы провели вместе, что буду рад услышать о ней еще, а в заключение пожелал ей счастливого Нового года.
Отослав письмо, я полагал, что исполнил долг вежливости и что наша переписка на этом, видимо, закончится. Однако спустя некоторое время я получил новое письмо от Бетти.
Она просила извинить ее за то, что, интересуясь литературой, она, к сожалению и к своему стыду, почти не читала венгерских писателей. Она-де оказалась в довольно странном положении: многие хорошо знают меня по моим книгам, хотя и не знакомы со мной лично, а она, наоборот, лично знает меня, но не читала ни одной моей книги. Чтобы как-то наверстать упущенное, она спрашивала, какие мои книги переведены на английский язык и в каком издательстве они изданы. Бетти хотела заказать эти книги и спрашивала, не пришлю ли я ей какую-нибудь из своих книг, разумеется, с дарственной надписью…
Я послал Бетти экземпляр оксфордского сборника, изданного на английском языке. В сборник вошли рассказы двадцати двух венгерских писателей — от Йокаи до современных авторов, в том числе рассказы моего отца и мои. На экземпляре для Бетти я сделал шутливую надпись, что, мол, несу ответственность только за одного автора, представленного в настоящем сборнике, что шлю ей сердечный привет и тому подобное.
Спустя пять или шесть недель она ответила мне. Бетти прочла весь сборник и свое мнение изложила на восьми страницах машинописного текста. Откровенно говоря, я страшно скучаю при чтении пространных писем, в которых излагаются литературные взгляды. Письмо было сумбурным, и, чем дальше я его читал, тем более забавным оно мне казалось. Бетти понравился рассказ «Кавалеры» Миксата, которого она сравнивала с Гоголем, Салтыковым-Щедриным и Чеховым.
Меня невольно удивило то, как хорошо она знала русских классиков.
Дальше Бетти писала, что Сомори она не поняла, что Гардони показался ей чересчур сентиментальным, а Костолани — бравурным. Зато ее буквально очаровали «Последняя сигара» Круди и «Музыканты» Гезы Чата.
Затем она написала о том, какое впечатление произвела на нее новелла моего отца «Операция». Бетти восприняла ее как остроумную аллегорию. По ее мнению, профессор, попавший на операционный стол, как бы олицетворяет собой все общество, страдающее серьезным недугом, исцелить которое может только операция. Признаюсь, мне никогда это в голову не приходило.