По отношению ко мне Бетти оказалась жестоким критиком. Она просила меня не обижаться за откровенность, но, по ее мнению, герой моего рассказа Эмиль Дукич и гости, пришедшие к нему на день рождения, вряд ли являются действительными представителями венгерской интеллигенции. И хотя она не была на моей родине, но вряд ли ошибется, если скажет, что в Будапеште, по-видимому, можно увидеть подобных типов, но, как ей кажется, они — всего лишь исключение. А задача художника, писала Бетти (она хотя и дилетантка в этом вопросе, но очень много думала над этим), заключается в том, чтобы среди, так сказать, поверхностных течений отыскать глубинное и суметь отделить главное от второстепенного…
Было странно, что эта хрупкая, элегантная, добрая молодая американка предъявляет к короткому рассказу столь серьезные требования. У нас в настоящее время это расценили бы не иначе, как проявление догматизма.
По всему было видно, что Бетти довольно внимательно прочла введение к антологии и все комментарии к ней, немало покопалась в библиотеках в поисках интересующих ее данных.
Далее Бетти писала, что хорошо понимает, как трудно мне было начинать свой собственный путь писателя, будучи обремененным именем и богатым литературным наследием отца…
Чуть ниже она упрекала меня в том, что я, вероятно, недостаточно много пишу, не использую, например, впечатления и опыт, приобретенные в Москве. Она-де хорошо помнит мои слова о том, что писатель — более чувствительная натура, чем другие люди.
«Со времени смерти вашего отца, — продолжала Бетти, — мир сильно изменился. Следовательно, изменились и задачи писателя, и поэтому нельзя проводить здесь параллели». Я, по мнению Бетти, должен делать свое дело, а время покажет, насколько это целесообразно. Важнее всего для меня, по ее мнению, унаследовать из произведений отца самое ценное — гуманизм, юмор, рациональную откровенность и развивать эти качества в своем творчестве…
Разумеется, все это было изложено не в одном, а в нескольких письмах. Так, между мной и Бетти завязалась регулярная переписка. В ночном баре «Метрополя» и в моем гостиничном номере я обратил внимание лишь на симпатичное личико моей собеседницы, не заметив ее живого ума. Что касается политики, то и здесь Бетти оказалась строгим критиком американского образа жизни, чего я тоже не заметил в ней в Москве.
Многословие Бетти я объяснял ее одиночеством. Свободного времени у нее было много, близких родственников не было, и жила она в обществе четырех кошек. Друзья ее оставили, а может быть, она сама порвала с ними. По сути дела, она не общалась даже с соседями. Все это я вычитал из ее писем. Разумеется, она во многом винила себя: характер у нее ершистый, не терпящий ни малейшей лжи. Видимо, поэтому она и дорожила перепиской со мной. Может, когда-нибудь мы и встретимся…
Польщенный ее вниманием и под влиянием настроения (а мне тогда почему-то никак не работалось), мне вдруг захотелось пооткровенничать с Бетти, излить ей душу, но вскоре настроение мое изменилось, и я не поддался соблазну. Постепенно мы стали переписываться все реже и наконец ограничились рождественскими и новогодними поздравлениями.
Прошло несколько лет. Собираясь в свою первую поездку по Америке, я, разумеется, еще дома невольно подумал о том, что, возможно, удастся увидеть Бетти. Писать ей о своей поездке я не стал, так как не знал, попаду ли в Калифорнию, а решил сообщить ей об этом, уже будучи в Америке. Однако, даже когда я прилетел в Нью-Йорк, план моей поездки был еще не согласован. Я ждал приглашения от Лос-Анжелесского университета. Получив его, я сразу же послал Бетти открытку, сообщив, что я в Америке, что сейчас лечу на юг, откуда позвоню ей по телефону.
Вспоминая сейчас об Америке, я понимаю, как мало я помню о Лос-Анжелесе. Санта-Моника, где жила Бетти, почти вплотную примыкает к городу, а многие вообще считают ее пригородом Лос-Анжелеса. И все-таки это небольшой самостоятельный городок на берегу океана.
В Лос-Анжелес я прилетел на закате. Пробив облака, самолет вынырнул над городом, залитым миллионом электрических огней. Остановился я в одной венгерской семье, а на следующее утро позвонил Бетти. Номер ее телефона я без труда отыскал в книге телефонных абонентов. Разумеется, я волновался, думая о том, как она меня примет. Да и вообще, стоило ли ей звонить?
Бетти узнала меня по голосу. Она радостно сказала, что получила мою открытку, что с нетерпением ждала моего звонка, и очень удивилась, почему я не остановился у нее. Дом ее находился в двух минутах ходьбы от моря. Она предлагала в мое распоряжение отдельную часть дома с ванной, говорила, что в саду у нее имеются, плавательный бассейн и теннисный корт. Она охотно предоставляла в мое распоряжение свою спортивную машину.