— Поедемте в Пешт? — предложил он.
— Поедемте, — согласилась она.
Свое «поедемте» Маргит произнесла на деревенский лад, выговорив «а» вместо «о». Геребена при этом словно охватила теплая приятная волна.
«Вот он, народ, простой наш народ», — подумал поэт. Ему было особенно приятно оттого, что эта крестьянская девушка, которая год-два назад еще копалась в огороде, теперь выглядит совсем по-городскому — прямо-таки интеллигентная молодая дама…
Они сели в трамвай. Пропуская Маргит вперед, Деже успел заметить, что на ногах у нее красивые чулки и туфельки; в руках она держала модную белую сумочку из натуральной кожи.
— Где вы работаете? — спросил Деже.
— Я воспитательница.
— Правда? А в каком детском садике?
— Сейчас я нигде не работаю: поругалась с заведующей и уволилась.
«Наверняка врет», — мелькнуло в голове у Деже, но он сразу же подавил шевельнувшееся подозрение: у него еще будет возможность все выяснить…
Они вошли в кафе «Тюнде» и сели за столик. Деже заказал две чашечки двойного кофе и пирожное для девушки.
— Ну а теперь я готов выслушать вашу историю, — сказал Деже, закуривая. Он предложил сигарету Маргит, но оказалось, что она не курит. Девушка словно не слышала его слов. Она сидела молча, с безучастным видом, даже не притронувшись к поставленному перед ней пирожному.
Геребен немного подождал, а затем попросил:
— Ну, не хотите рассказывать свою историю, тогда по крайней мере объясните, кто такой ваш Дюсика?..
— Дюсика? — переспросила Маргит, подняв брови.
— Вы в него влюблены?
— Я его ненавижу!
«Так вот в чем тут дело…» — подумал Деже, а вслух спросил:
— Так кто же все-таки этот Дюсика? Интересно, чем он занимается?
— Он пианист.
— И где же он играет?
— В кафе «Тегеран», а иногда выступает по радио.
Мало-помалу Деже узнал, что Маргит познакомилась с Дюсикой в кафе, куда зашла однажды со своей подругой. Ей очень поправилась игра Дюсики. И он, заметив это, начал играть специально для нее и даже спел перед микрофоном несколько модных песенок. Через некоторое время она снова зашла в то кафе, и их представили друг другу. Маргит сразу же потеряла голову. Дюсике было за сорок, у него были жена и двое детей. Правда, Дюсика говорил, что не любит жену, которая якобы наставляет ему рога. В Маргит же, по его словам, он нашел молодость, нежность и верность. Он обещал ей развестись с женой, уверял, что уже начал подыскивать для них квартиру. Но связь их длилась всего полтора месяца.
Однажды вечером — было это в четверг — Дюсика пришел к Маргит и заявил, что он помирился с женой, вернулся в семью и потому они уже не могут больше встречаться. Он даже сел за пианино и пропел:
Позже она узнала, что все это было бессовестной ложью, на самом же деле Дюсика начал ухаживать за подругой Маргит, Гизи, но к тому времени он уже и ее успел обмануть…
— Видите ли, деточка, — начал Геребен, когда Маргит закончила свой невеселый рассказ, — я по натуре ужасно недоверчивый, да к тому же мы еще совсем не знаем друг друга. Не сердитесь, но нет ли у вас с собой каких-нибудь документов?
Девушка, почему-то ни капельки не удивившись и не обидевшись, порылась в сумочке и, вынув из нее удостоверение личности, положила его на стол.
Геребен с любопытством перелистал его и убедился, что перед ним действительно сидит Маргит Лелкеш, тридцать восьмого года рождения, воспитательница, незамужняя…
Затем он заглянул на страницу, где обычно ставят отметку о месте работы, и нашел там штамп шестого районного Совета и запись о том, что владелица настоящего документа три месяца назад по собственному желанию уволилась из детского сада…
«Если по собственному желанию, — мелькнуло в голове у поэта, — то все в порядке».
Посмотрев на фотографию Маргит, Деже убедился в правильности своей догадки: волосы на фото были темнее, чем теперь.
Девушка тем временем впилась зубками в пирожное, над верхней губой у нее образовались усики из крема.
Деже закрыл удостоверение.
— Ну и что вы там увидели? — поинтересовалась Маргит. — Там ведь ничего не написано о том, сколько мне пришлось перенести.
Теперь у нее был такой вид, как будто она сердилась на него за недоверие.
«Наивная деревенская девочка… — подумал Деже. — Я нисколько не виноват в том, что, приехав в Будапешт, она узнала его лишь с плохой стороны. А в том, что она смотрит на жизнь, как на бульварный роман, виноваты прежде всего плохие фильмы да дурацкие модные песенки, которые теперь распевают повсюду. Ей ведь и двадцати нет — совсем еще ребенок, наивный и глупый… и напоминает своими мелкими белыми зубками симпатичную мышку…»